Замкнувшись в себе, Логинов при этом вел активную жизнь. Ни Ута, ни другие не знали, что он не раз говорил с Марией Феретти. Та пришла в себя и уже работала в туринской школе учительницей, а в самом скором времени ей обещали место директора школы Монтессори в самом Риме. Девушка часто вспоминала Картье, его слепую собачью заботу о ней в последний его день (об этом рассказал ей бледный, как труп, молодой чеченец, сдававший ее русским спецназовцам. Он говорил на своем языке, но она, как ни странно, поняла все, что он, усмехаясь, сказал ей о Картье).
Мария вспоминала Картье, жаловалась на одиночество после этой страшной утраты, то и дело говорила о том, что ее в плену дважды били, но не насиловали, и просила Володю приехать к ней. Однажды она даже сказала, что любит его, правда, призналась, что не знает пока себя настолько, чтобы быть уверенной: ее чувство к Логинову – это чувство не к отцу, не к старшему брату, а к равному ей мужчине. Так что просьба Уты Гайст подумать об отъезде для Володи не была в новость.
Но только до этого Логинов спокойно осмысливал свое будущее, перекладывал свои счеты то вправо, то влево с неторопливым стуком, взвешивал плюсы от такого решения, и это покойное выстраивание будущего лечило раны психики, трансформировало досаду и злобу к вечной предательнице родине в разные резоны своего переезда на Запад. Мария не требовала скорого ответа, не побуждала к немедленным действиям и вообще больше спрашивала, чем убеждала, скорее ожидая от Володи подсказки и поддержки.
После гибели Картье время вращалось вокруг Логинова большими стрелками настенных часов, а он существовал в нем неподвижно, словно вбитый гвоздь, затаившийся под смятой молотком шляпкой, в опасении, что стрелки эти докатятся до вертикального совпадения, и его встряхнет и выдернет из дюбеля резкий выкрик деревянной слепой кукушки. Такое время – ожидание Судьбы.
Господи, дай только подкопить силы. Пусть случится что-то, но не сейчас. Он боялся заговаривать о себе со знакомыми, бежал от общения, забирался в ракушку поглубже, повинуясь осознанному инстинкту самосохранения.
И все-таки это произошло. Растрясла его встреча с Утой. Время сорвалось в бег, спираль раскрутится в прямую и убежит за горизонт. Надо было выбирать, выбирать срочно, и не только то, что предлагала немка. Логинов ощутил невозможность пережить эту смену физического состояния времени в одиночку. Да еще этот дурацкий вопрос о его бывших женщинах…
– Балашов, – огорошил он поутру невыспавшегося писателя, – ты куда пропал?
– Никуда. Тут я. Куда мне деться.
– Старик, скажи мне честно: ты бы уехал отсюда?
– Куда? Погода видишь какая – только дома сидеть. Хляби под ногами небесные. И рань петушиная.
– Нет, вообще, уехал бы? Из этого вселенского навоза, который и есть потому Третий Рим! Меня немка в Германию зовет. Уговаривает. А Мария – в Италию. Жалко им Володю Логинова, честного российского гражданина. Как думаешь, не заскучаю там, в европах, не загнется моя печень от ностальгии? Ты же специалист по душам, вот и звоню.
Балашов был польщен и обрадован звонком, который воодушевил писателя на советы.
– А ты, Володя, любишь кого из них? Ностальгия по родине – я думаю, пустое сейчас слово. Это тоска не по месту, а по времени. Иллюзия былой молодости и свободы. Я так думаю. Так что если любишь – езжай. Решать тебе. Тебе меру свободы и одиночества выбирать. Тебе джин тоником разбавлять.
– Видишь, как ты поворачиваешь… Любишь. Я свою жену любил. Со школы, с первого класса. Горел от любви. Только мой отец говорил – погоди жениться, выучись, на ноги встань. Ждали, ждали, отец строгий был, а мать – сердечница. Его ослушаешься – так он на ней все срывает. Я за мать боялся. Кто ж тогда знал…
Балашов слушал и удивлялся. Видно, крепко зацепило Логинова, никогда он не открывал ему этого своего прошлого, так и слыл старым холостяком.
– И что? – подбодрил он надолго замолчавшего собеседника.
– А то. Когда я из Афганистана вернулся, денег уже довольно было, там заработал на командировочных. Да и в облаках я не витал, я ведь от мира сего человек. Гордился этим всегда, потому и отца послушался. Резонно он всегда говорил, с толком. Кавказский дед в нем с псковскими родичами перемешался. «Квартиру можешь купить – женись тогда. Без гнезда только кенари живут. Потому что в клетке». А она меня все спрашивала: «Ну когда, Володя! Ну нужен тебе этот Афганистан, нужен тебе этот кооператив – проживем, как другие живут, квартиру временно снимем. В Жуковском или в Балашихе. Или в Дубне. Дубна – дивный городок… А то пройдет моя молодость». Боялась взрослеть. Голову мне склонит на плечо и щебечет: «Что мы все, как студенты, мыкаемся». Жалко ее было, все подружки переженились, дети уже пошли, на стольких свадьбах мы с ней отгуляли, а потом по домам разъезжались по разным – у нее-то клетуха хрущевская и старший брат с семейством в придачу. Москва в период «Москвошвеи»… Застой. Жаль было, а свое гнул, мужской характер показывал. Все обещал – вернусь из загранки, сыграем и мы свадьбу.
