– Да ты чего киснешь! Ты же, считай, в классики п-прыгнул. Из грязи, можно с-сказать, в князи. Ч-чего добьешься? Без тебя фильм срубят. Сейчас это п-просто, никто о правах твоих и не спросит. Глупо было.
– Да, глупо. Ты знаешь, что с Картье стало?
– Конечно. Жаль мужика. Я тебе сразу г-говорил – все куплено. Все деньги. Вот и вся чеченская война. Но ты гигант! Такое п-поднял! В том-то и весь ц-цимес, что материал р-реальный.
– Ну, а про Логинова? Не страшно?
– Да, страх. С-считай, я сам парня п-подставил. Я звонил ему, но он какой-то ч-чудной стал. Такая с-способность видеть вокруг самое гадкое в нем п-прорезалась – не дай бог.
– А я не о том, Боба. Не боишься, что тебя под фильм, как Логинова, обработают? История острая, как ты сам говоришь, реальная. А люди там конкретные.
– Ты что, с-серьезно? Да изменим там имена. Ты сам бо-боишься, ч-что ли?
– А ты? Честно только, не топчись.
– Не. Не б-будет ничего. А то тебя бы уже давно, хм, окуч-чили.
Кречинский расхохотался, заполнив брызгами балашовское жилище. Усмехнулся и Игорь от странной мысли.
– Слушай, Кречинский, а ты такой отчаянный отчего? Может быть, и ты со спецслужбами дружишь? Информационные каналы создаешь? Может быть, ты и с Машей там сошелся?
Гость поперхнулся и сник.
– Ладно, Б-балашов, я с тобой как с д-другом. А тебе от Логинова нанесло микробов. Инфекционное, видно, вроде менингита. А Маша… Ты с-свои намеки всякие это о-оставь. Из моих жен она самая… В общем… А то, что ты с ней в-водишь, так это права тебе н-не дает еще…
Кречинский поднялся и побрел к выходу. В Игоре проснулось сочувствие к нему.
– Боба, я о Маше так, к слову. Она теперь сценарием заведует. Ты бы коньяк допил, чего дуться?
– Вот ты, Б-балашов, на к-коньяк рано еще перешел. Наобщался с п-полковниками… Передумаешь еще, так поздно б-будет. Турищевой теперь сам звони. Ей свои страшилки р-рассказывай.
Боба ушел. В его «Осени педераста» к концу подходил ноябрь. А у Балашова, словно в доказательство закона сохранения масс, объявился Витя Коровин – Игоря ждали на телевидении. Круглый стол по проблемам международного терроризма и Чечни.
– РТР, все солидно стоит и, главное, совершенно бесплатно! – гудел Коровин густым шмелем. – Мы идем в гору, мой скромный брателло, ух как идем. Если проканает, на большие тиражи выплывем!
Отказать Вите Балашов не мог, тот и так для него расстарался во всю ширь его натуры, а все возражения отбивал одним-единственным аргументом:
– Когда на стол кладут с аппендицитом, не надо делать больному рентген. Резать надо, пока не поздно, резать!
– Витя, да почему я? Пригласи твоего «чеченца», Миронова. Он нормальных консультантов помоложе найдет. А я с Логиновым поговорю.
– Игорь, дорогой! А книгу ты тоже его фамилией подпишешь? Нет, нет, давай-ка резать. А экспертов – знаю я этих экспертов на телевидение. Там эта, Масюк будет, военнослужащие какие-то, вроде твоих бойцов. Ну и кавказцы. Как сейчас у нас говорят остряки-мерзавцы, ЛКН. Нет, резать и только резать. В пятницу прямой эфир. Ну, почти прямой. Так что трезвость, трезвость, и еще раз выпить. Ну, ради всего святого. Есть у тебя святое? Мерзавец, циник, я так и думал. Тогда ради меня. Пятьдесят грамм для разгона – их ведь не запрещал даже строгий доктор Боткин. Вот у тебя как раз коньяк уже разлит.
Балашов выступил. От юпитеров было жарко, под гримом кожа на лбу чесалась и стягивалась, как глина. Он старался говорить как можно меньше и просидел с задумчивым видом два часа. За него сполна наговорились другие. Те спорили до хрипоты, эксперты важно качали головами, но почему-то в конце вышло так, что все остались им очень довольны, жали руку, хвалили книгу, о которой, оказывается, были наслышаны, выражали радость, что, наконец-то, появился серьезный автор, способный осознать, разобраться, увидеть суть… Честолюбия писательского эти хвалы не потешили, но хоть Витя остался доволен. А там и Машенька появилась, приехала на такси среди ночи с «абсолютной» водкой, икрой и цветком голландской голубой розы на длиннющей ножке. Роза была выше Маши, и обе подружки благоухали нежным ароматом.
– Поздравляю с днем рождения, спутник!
Игорь хоть и не ложился спать, а работал с рукописью, но решил, что либо он спросонья чего не понял, либо подруга его сошла с ума.
– Спасибо, проходи. Но у меня в феврале…
– Это по европейскому календарю, Игорек. А сегодня – аккуратно по афганскому. Надеюсь на твою долгую и здоровую интеллектуальную и половую зрелость. Дай-ка я тебя чмокну в лобик, малыш, нагнись…
Маша у Игоря надолго не задержалась, упорхнула через пару дней работать, но оставила на его губах вкус тонкий, манящий то ли желанием, то ли невозможностью его окончательного исполнения, непресыщенностью. Вкус, напомнивший о ночи их знакомства…Игорь не удерживал ее, чувствовал, что не надо, нельзя это состояние неуловимого баланса меж ними перегружать, но отчего-то пришел к уверенности, что придет пресловутый Новый год и в его отношеиях с Машей также произойдет нечто важное…
Но тут на Балашова наехали. Наехали не круто, спокойно, даже, можно сказать, интеллигентно.
