Но девчонке этой Игорь платить не хотел. А уж Логинова снова выставлять на передовую… Нет, теперь уж он сам. Он уже большой мальчик. Балашов позвонил Рафу. С Шарифом у него сложились свои отношения, даже взаимная симпатия. В отличие от того же Кошкина, Раф не проявил интереса к его роли биографа в «их» истории, зато отнесся серьезно к участию писателя в деле Картье. Игорь успел оценить и причудливую порой точность Шарифа в воспоминаниях и оценках, когда, следуя совету Миронова, пару раз звонил ради уточнения того или другого эпизода в рукописи. А Раф, выслушивая очередной вопрос, приступал к комментарию с присказки: «Хорошо, что Пушкин, трудясь над «Капитанской дочкой», не мог советоваться с Емелей Пугачевым». Игоря эта присказка успокаивала и воодушевляла…
Но на сей раз Шарифулин Пушкина не вспоминал.
– «Триплекс», «Триплекс». Не слыхал. Пробьем по компьютеру. Так и сказала, юристы грамотные? Да, наверное, лица с уголовным прошлым и будущим. Сейчас у нас «по понятиям» образованнее нет. А хоть симпатичная? Да? Ну и что, сохранил верность боевой подруге? Проявил нордический характер? Молодец. А то потом на докторов весь остаток немецкий потратишь. И шантаж не исключен – скажут, надругался над невинной коварный разнузданный интеллигент. И еще обоснуют: творчество, оно границы морали подвергает сомнению, релятивирует. Смывает, как море песок. Потому особая склонность к растлению, вообще свойственная человекам, у творческих неожиданно наружу попереть может. Так что тут тщательность нужна, молодец. Позвонят – назначай на среду, на три часа. Я подъеду – интеллигентно и разберемся. Где? Да хоть «Парижская жизнь». Там днем густота народонаселения невысокая, Петровка опять же напротив. Если пальба пойдет, статистов умеренно покосит. Шучу. Все, твори свои сказки Шехерезады.
– Раф, вы только Андрею Андреичу пока не говорите. Он сам сейчас с Машей работает, зачем ее волновать.
– Понимаю, – согласился Шариф, – заметем. Только ты зря Миронова сторониться стал. Он тебя, можно сказать, как сына. У него же идея воспроизводства…
– Вот именно потому…
– Понятно. Я сам себя иногда боюсь… Понятно, что нормальные люди нашей любви сторонятся. Но ты же тоже не совсем «того», ты же, как и я в былые годы, по молодости, философии хочешь? Значит, по большому счету, все равно. Мысль в нас, в неприкасаемых, та же теплится, только, может быть, в отрицании.
– Какая мысль?
– Э, ну тебе все в рот положи, да еще разжуй. Давай, сам дожевывай до сути. И, главное, переживи завтра. Потому что по сути ты лох – в квартиру таких девиц только лохи пускают, стрелки на воле надо назначать. Пока.
Хоть Балашов втайне рассчитывал, что весь этот «Триплекс» – шутка, розыгрыш, его надежда не оправдалась, Марина не заставила себя ждать со звонком. По телефону ее голос снова звучал чарующе:
– В «Парижской жизни»? А что так скромно? Да? Нет, нет, место интеллигентное, знакомое. Во дворе? А если дождь? Зонтики? Ну вы интересный чудак. Хорошо, пусть будут шербурские. Вы, Игорь Валентинович, решили, по какой схеме? Чтобы нам бумаги заранее подготовить, для экономии вашего времени.
– Моего времени жизни? Нет, спасибо, Мариночка. Я не спешу. Пусть ваши юристы обсудят все в деталях с моими юристами.
Марина не скрыла удивления:
– Да? А вы и впрямь интересный мужчина… Не ожидала. Нужны вам эти хлопоты…
– Так тема обязывает, девушка. Героическое прошлое, эхо войны.
– А, да, слышала. Только с ветеранами мы легко договариваемся. Вы это учтите, они сейчас спокойные, предпенсионные.
Марининых юристов было двое. Один, сухонький, аккуратненький очкарик с огромным кейсом, вел, видимо, делопроизводство. Другой, с прореженными шрамами ежиком, смотрел на Балашова так, будто только что проглотил мышь. Девушка подвела их к Игорю и уставилась на Рафа.
– Это и есть ваш советчик? – с сомнением спросила она.
– Раф, – скромно кивнул тот.
– Ну, пошли толковать? – подал голос «ежик» и вздернул по-петушиному головой. Наверное, его мучил сушняк. Балашов отметил, что его зубы похожи на небрежно посаженные на клей зерна кукурузы.
– Пойдемте, – пригласил Раф ко входу, уступая дорогу девушке.
На «магнитной рамке» вместе с местной охраной стоял Гена Мозгин. Он пропустил Марину, Балашова, своего шефа и юриста, а бойца остановил вежливо, но решительно:
– Молодой человек, у вас металл в карманах. Давайте посмотрим.
– Это типа чего, сдаваться здесь надо? Мне не надо. Ты мне, братень, Пашу Кочина, главного твоего, на связь выведи. Скажи, Саня Рыжий прорисовался, а его тут под фраера бреют, на тормоза жмут, нелюди.
– Тебя брить не надо. Ты уже готовый, – отвечал Мозгин, – а начальство здесь сегодня я осуществляю. И вообще, молодой человек, от вас пьянством пахнет неконспиративно, вам в культурном Париже нет местонахождения.
– Да ты чего гонишь! Эй, Боря, тут непонятки, – крикнул «ежик» своему напарнику-интеллектуалу. – Тут на воротах студент, его вежливости не учили!
Интеллектуал, тот, что с кейсом, хотел вернуться, но Раф взял его под локоть:
– Пойдем, коллега. Два субъекта договора, два юриста, третий явственно лишний.
