Курков вышел от полковника КАМа с важным документом в руках. Бумага, написанная на дари, позволяла ему опрашивать и даже допрашивать любых армейских и полицейских чинов, вплоть до агентов КАМа не старше капитана, на предмет поиска миномётчиков. В придачу к бумаге ему был выдан шофёр. Шофёр немного говорил по-русски, и они, колеся по Кабулу, обменивались с Лонгиным мало что значащими впечатлениями. Курков изучал большой жёлтый лист, на котором после каждого следующего вопроса появлялись новые закорючки. У Лонгина, после нескольких часов работы, уже пестрило в глазах. Он не понимал, чего добивается Курков, и даже не старался распознать принцип, согласно которому на магическом листе возникают всё новые символы. Но почему-то у него родилась уверенность, что такой принцип есть и что Курков скоро придёт к разгадке. Как ребёнок, пропуская отцовские выкладки, бывает изначально уверен в том, что родитель найдёт выход из возникшего затруднения.
– Виктор, ты не отвлекайся, я тебя не на экскурсию взял. Мне нужен трезвый аналитический ум, о котором… Учись читать азбуку знаков… – Они подходили к казармам Царандоя. Курков намеревался расспросить солдат, участвовавших в облавах в течение последней недели. Шофёр остался у машины, и они шли вдвоём. Лонгин, чьи ноги уже едва ходили, поразился, как его коротконогий спутник умудряется обогнать его на метр на каждых десяти шагах.
– Алексей Алексеевич, вы после войны чем будете заниматься, войной?
– Я, Виктор, занимался миром. Я настоящий миротворец. Занимался и занимаюсь. На будущее не загадываю.
– А кто вам сказал, что у меня аналитический ум? Вы в моё личное дело вникали?
– Э-э, если бы я личное дело не в глазах, а в бумагах вычитывал, я бы либо в штабе сидел, либо на кладбище отдыхал. У тебя на лице брезгливость написана заглавной буквой. С этим здесь долго не проходишь. Аристократ – субъективный сторонник мира. Потому тебя и вожу.
– А интеллигент?
Курков мелко, крупчато рассмеялся. Затем упруго присел на землю и жестом пригласил Лонгина последовать его примеру.
– Аристократ – тот, кто имеет свободу, интеллигент – тот, кто хочет свободы, диссидент – тот, кто борется за свободу. Но свобода – не вода. Колодца не выкопаешь. Либо есть вся, либо нет совсем. Так что интеллигенция не нужна. Это миф. И диссиденты – миф. Мы и есть самые диссиденты. Потому что не от незнания, а в здравом уме и полном ведении.
Лонгин не сдержал улыбки. Он не произнёс, но дал прочитать на своём лице: «Это вы-то?»
– Хорошо, смотри сюда. Вот здесь, на жёлтом поле, скрывается диссидент. Он воюет за свободу. Его понимание несвободы огромно, как мой карман. Ты, Виктор, ты – это его свобода. Ты, а не я.
– Почему?
– Потому что. Ты – носитель. А я коньяк пью.
Удивительным было то, что Лонгин понял. В кажущемся свободным полёте он воспарил над жёлтым, смятым в горы, ущельем, над долиной. Под ним жили символы, выведенные ловкой живой рукой. Он читал значения слов и отдельных знаков. Не букв, а знаков, самостоятельно устроившихся в мягкой ткани бытия, как плоские косточки в пористой розе арбуза. Одни были символами власти, другие – весёлой ненависти, равной их войне, третьи – злой свободы от бедности. Там были знаки хитрости и расчёта, там были знаки чужеродности и родства – таких, последних, было совсем мало, но – но там не было символов одиночества. Единственным символом одиночества была тень от его птичьего силуэта. Солнце светило ему в самую спину. Лопатки жарило прямыми лучами. Лонгин увидел, сколь рознятся символы свободы. Свобода – холодное озеро одиночества? Свобода – росчерк общего в одной страничке-судьбе? Свобода – отрицание чужого следа? Свобода – это любовь? К Богу? Только последнего он не знал. И только последнее ему захотелось узнать.
Завершив опрос царандоевцев, опрос, опустошающий, до тошноты, до малейших деталей, Курков пригласил Лонгина в далёкую чайхану, облюбованную им аж в Пагмане. Виктор отметил, что его спутник относится к тому разряду людей, для которых «намоленные» места, предметы и слова имеют особое значение, наполняющее жизнь соком. Он бы не удивился, если бы тот извлёк из планшета или из кармашка серебряный портсигар столетней давности или ручку, которой писал ещё в школе.
Место, где затерялась в горах одинокая чайхана, оказалось и впрямь исключительным. Горное озеро поглощало идущий от солнца жар и перекатывалось у горячих камней ленивым паром.
Водитель испросил разрешения искупаться. Его бронзовое тело игрушечной булавкой то и дело прошивало прозрачную кожу воды.
На сердце у Лонгина не было покоя, он то и дело озирался, прощупывал чутким глазом горы.
– Что, снайпера ищешь? Это правильно, – подбодрил его Курков.
Лонгин не ответил. Место казалось ему совсем не надежным. Хорошо ещё, что не подорвались по дороге.
– Ты не осматривайся. Чайханщик – фигура, известная нам. Полезный человек.
– Это тем более обнадёживает.
