– Польза, Виктор, не бывает односторонней. Только у ограниченных людей, коими, увы, часто бывают руководители, бытует такое заблуждение. Вот кое-кто клевещет, что мы с народом ведём войну, а народ – он здесь ночью один, днём – другой, с тобой третий, со мной – четвёртый. С моей заповедью жизни ты уже ознакомлен. Ты интересовался водоразделом… Я тебе скажу. Я привозил в Чар-Дару, в мой подшефный отряд мины и патроны к АК и на следующий день снова оказался у них, уже ближе к ночи. Смотрю, там с ними бородатые личности сидят, каких лучше и днем не встречать. А мои с ними чаи пьют со сладостями. На меня глядят недобро, потому что не ждали. Я спрашиваю у своего контактного офицера, кто такие, а сам поближе к джипу, там пулемет и бронещит приварен. Мой говорит, родственники приехали, на день рождения. Слышу, шепчет им, что я тот, который мины подвез. Лица у них вмиг подобрели. И я понял: они с моджахедами мои мины делят. С теми, против кого днем воюют. Какой вывод? Лучше, чем они сами, нам за них не договориться. Так что хочешь выучиться – поезжай один в нейтральный кишлак на местную свадьбу, там быстро определишь водораздел. А пока ешь, здесь вкусно. Ешь и смотри в карту. Два глаза хорошо, четыре бывает лучше.
Он склонился над своей странной картой, и Лонгин, усилием воли оторвавшись от гор, тоже обратил взгляд на неё. Лукавый чайханщик возник за его спиной. Его одежда источала чудесный запах жареного чеснока и дымный дух баранины. Курков подал знак, после чего хозяин, изогнувшись в поясе, удалился за кушаньем.
– Наша главная сегодняшняя стратегема – это вычислить здесь, за столом, диссидента, не пожертвовав радостью обеда. Потому что работа не должна убивать в нас мужские особенности.
С этими словами Курков извлёк из тайного кармана бутыль с «кишмишевкой» и поставил на карту, закрыв дном заштрихованный квадрат, обозначающий виллу, где обитал Лонгин.
– Как найти? Союзники уже какой день ищут. Серьёзный полковник ищет, злой до диссидентов, как вы употребляете…
– Я не употребляю. Это мы сейчас употребим.
– Да всё равно. Они ведь все ходы знают, а мы что?
– Знают. Знают. Сила – не в знании. Сила – в точке зрения. Вот её-то выбором мы сейчас и займёмся.
– Когда-нибудь, Алексей Алексеевич, к этой чайхане прибьют табличку «Бейкер-стрит».
– Что ж, Чикен-стрит уже есть, – Курков серьёзно, даже тяжело взглянул на Виктора. Он не стал проговаривать, что, возможно, Лонгин угадал самый сокровенный движущий мотив: чтобы не одна капля сока истории, его истории не оказалась утерянной, должен найтись хронист. Как у пресловутого сыщика, сноба из Лондона. Спросить бы у зеркала озера, помнит ли его амальгама караваны Александра Великого и тьмы Чингисхана?
– Наши друзья валом ищут. Много видят, а систематизировать не могут. Ты знаки уже читать умеешь. Теперь ищи не обычное, то, что удивит тебя. Вот тебе задача, а то у меня глаза выжарились. И не бойся странным показаться.
– Вот чего не боюсь…
– Потому-то и со мной. Здесь. Меня тоже белой вороной. В школе. Массы всегда по-своему правы. Но ты вглядывайся. Ты найдешь диссидента.
Умед Исмаил порастерял было свое хорошее настроение, когда дольше обычного ждал следующего каравана. Хорошее настроение служило основой принятия верных решений, но его источником, в свою очередь, тоже было ощущение правильности и ловкости совершаемого им. И вот эта мелочь, эта чертова четвертая мина… Те, что приходят из Пешавара, не знают слова «мелочь». Умед Исмаил вбил себе в голову, что четвертая мина – причина отсутствия каравана. Но он ошибся. Караван удачно миновал границу, но в районе Джелалабада едва не попал в засаду и вынужден был петлять по горам. И с опозданием на две ночи новые мины попали к торговцу, а следующим утром он пошел на базар в сопровождении груженного товаром ученого ишака, которого незадолго до полудня отправил шлепком под зад партизанить. Аллах вновь стал милостив к нему и за его добродетели простил ошибку. Умеду вернулась жизнерадостность…
Он не успел отстреляться и после первого же залпа был скручен сотрудниками КАМа, дожидавшимися его в засаде.
Его сразу отвезли на допрос, но там не мучили, не били и вообще отнеслись с уважительной задумчивостью. Впрочем, и Курков с Лонгиным поспели. Сразу после того, как «полдник» грохнул во дворе резиденции, они бросились в уже знакомое Виктору неприметное здание. Лонгин ругал себя, хлестал гибкими прутьями свою совесть за то, что все это время, прошедшее с поездки к горному озеру, он с нетерпеливым любопытством ожидал обстрела.
