– Да, странная страна. Как луна. Когда темень, ночь, она светит, помогая не заплутать путнику. Когда же день и солнце – ее вроде как и нет… Луна и солнце.
– А кто тогда солнце? Мы? Назари? Америка? Кто тогда?
– Солнце – это солнце, Карим. Его не спутаешь. Впрочем, мы все луны, живем его отраженным светом. Кто в ночи, а кто незаметно, днем. Собирайся в дорогу, Карим. День недолгий у нас, время скоро к ночи. Надо готовиться к пути.
Карим не понял, как связаны его путь и ночь, но не удивился – с поэтом-полководцем такое бывало.
Масуд, оставшись один, достал блокнотик и записал в нем возникшую строку о единой природе добра и зла, о сером мраморе чела, попеременно освещаемом то красным солнцем, то скоплением синих лун. Записал и подумал о том, что Назари – это его, Масуда, ночное «Я», и это «Я» ему хоть и опаснее, но ближе, чем странная русская планета.
Одноглазый Джудда, изучая внимательно колонки объявлений в нескольких московских газетах, наконец получил обнадеживающий сигнал от младшего брата – одна из четырех команд «студентов джихада» готова была к выходу на второй тайм операции «Большой футбол». Перед тем как сообщить об этом Назари, он обратился к небу. Он не читал сур, его молитва была безмолвна и необычна. Он раскурил кальян и смотрел через небо на землю. С этой позиции обозрима была почти вся поверхность планеты, за исключением небольшого тупичка в Океании, попадающего в мертвый угол отраженного взгляда. Отдельных животных, людей и их строений нельзя было различить, разве что пирамиды в близлежащих египетских песках пробивались острыми скелетами ребер. Но зато отчетливо были заметны потоки горячей, как лава, массы, перетекающей меж складок гор – то были энергии пассионарности, магма войны. Джудда изучал оттенки цветов на знакомых ему ландшафтах, распластавшихся под зеркалом неба, как развернувшийся комок бумаги на раскрывшейся ладони. Алело у священного города Иерусалима, багровым светились Балканские вершины, розовел предрассветной пеленой Кавказ, кровоточила спелой вишней земля Средней Азии, брызгая щедрым соком на Пакистан и Индию. Привыкший к такой молитве взгляд не ведал страха, но одинокому выпуклому глазу больно было смотреть на грозные мерцания ночной земли. Она тлела, углилась, горела везде, где соприкасались кожей истинные сыны Аллаха с неверными. Но людей не было, и от этой бесчеловечной, положенной свыше, над добром и злом игры стихии становилось жутко и высоко, и пустело дупло умершей души, уступавшей место для духа.
– Аллах великий, Аллах мелочный, – пробормотал Одноглазый Джудда. Общаясь с небом один на один, он не боялся упрекать Его за неправильный выбор, за то, что он дал неверным все, кроме нефти, а правоверных оставил в низости и бедности среди пустынь и скупых камней. Справедливая вечная война за веру, очищающая дух, становилась от того войной за деньги, за хлеб. За земную свободу, наконец. Ту, за которую взял оружие великий из заблудших, Ахмадшах Масуд. Терялась, мельчала, упрощалась истинная суть ее, забывалось, что свобода – это путь к Богу! ОН не поверил в них, и они, лучшие из них, поняли превратно, наоборот. «Путь к Богу – это свобода»! – так решили они. Пускай. То, может быть, и не их вина, то беда их. Но их используют другие, те, кто хочет земной власти. И нефти, нефти, нефти… И их поглотит беспощадная лава, изрыгаемая из вскрытого кратера-прыща, прорвавшегося на больном теле земли, здесь, на Бадахшанской складке. Поразит в самом их безопасном убежище – эту месть видел в структуре потоков и цветов Джудда, – поразит руками его брата. Его братьев. Весь мир Кербела, круглый год ашура!
