Назари не стал говорить о том, что беспокоило его ночами куда больше мыслей о смерти. Про всплывающее все чаще во снах лицо. Лицо Карима, тельника ненавистного покойника Пира аль-Хуссейни. Это лицо выныривало из памяти упрямым поплавком и тревожило его дух. Оно молча взирало на него, презирало его и опровергало созданное им величие. «Я рассчитаюсь с тобой, Пир аль-Хуссейни. Я рассчитаюсь с тобой в вечности, я докажу свою правоту. Дай срок».
Он подошел к стене и указал пальцем на точку на карте:
– Готовь новые группы, Джудда. Мы ткнем им кинжалом туда, в самое их горло. Настала пора. Европа должна услышать послание Черного Саата, ты должен подготовить ее.
Джудда проследовал взглядом за пальцем Назари. «Что ж, значит, и он видит в ночи ту же красную землю, что и я», – порадовался он и вторично склонил голову – он был предусмотрителен, он умел предугадывать планы Назари, его люди уже собирались в новый, дальний переход, а кое-кто из них уже побывал в невысоких горах Юго-Восточной Европы.
Игорь проснулся рано и, долго не двигаясь, лежал на боку. Ему представлялось, что рядом спит Маша и её не надо будить, ему надо беречь её сон. Он как будто видел её перед собой такую, какой она ему открылась в первую их ночь. И сильную, и субтильную, и жаркую раскрытой близостью, и далекую как Венера. Или это его фантазия об их первой встрече, коллективное творчество воображения и памяти? Память ведь есть что иное, как не кружевная вышивка по прошлому?
Желая убедиться в истинности своего чувства, закрепить его в настоящем, Игорь положил руку на ее грудь.
– Увези меня на луну, Балашов, – шёпотом, не открывая глаз, отозвалась девушка.
– Когда? – глупо спросил Игорь от неожиданности.
– Сегодня. Сделай мне новогодний подарок.
– Давай поженимся? Будем с тобой каждую ночь на луну летать, – вдруг решился Балашов. За одну секунду он представил себе будущую жизнь. Она будет с Машей, будет сложной, даже трудной, обязательно трудовой, но наполненной заботой и смыслом. Может быть, она будет состоять из переводов, из труда, зато она будет избавлена от сомнений в собственной приобщенности к некоей силе, называемой Талантом. Маша снимет с него обязанность такой связи. Или тебе только так кажется, Игорек? А как встанешь под венец, так служи ему, Таланту, Балашов-писатель?
Маша раскрыла глаза, моргнула и снова погрузилась в дрёму. Из острого уголка века сбежала слезинка.
– Маша, погоди спать. Я серьёзно. Я люблю.
– Кого?
Игорь задумался. Вопрос был воткнут точно, как игла китайским лекарем. Он ощутил ясное осязание любви, но была ли это любовь к Маше, к себе или «вообще»? К миру? Но если любовь – это как раз не «или», а «и»? Есть ли любовь, которая к себе, как к миру, и к миру, как к себе? Эдаким вкладыванием матрешки в матрешку?
– Кого?
– Тебя.
– Тогда увези меня на луну. Сегодня. Я не хочу каждую ночь. Я хочу сегодня. Ута Логинова Германией спасает, а меня Германией не спасёшь. Мне подвиг нужен. Сделай такой подвиг ради любви. Ко мне.
– Я серьёзно. Зачем тебе на луну? Там холодно очень. И на каблуках не походишь. Ты выходи за меня, и нам будет хорошо. Ты огонь – я глина.
Девушка заглянула Игорю в глаза:
– Всю жизнь месить глину, Балашов? Хороший подарок судьбы к Новому году. Кстати, а что твоя книга?
– А какая связь?
Маша откинула одеяло и села на кровати. Она смотрела то на распластанного пред ней Балашова, то на стены его жилища. Может статься, это и будет её клетка. Но, может быть, Балашов – тот единственный, кто отнесёт её на луну? Может ведь так быть?
– Игорь, обожди. Дай пожить.
Она погладила его по щекам ладонями.
– Долго?
– Долго. До нового тысячелетия. Да не дуйся, не дуйся ты сразу. Под венец зовёшь, а сам – как ребёнок… Классик… Как куранты пробьют, так сразу и скажу.
Новый год справляли вместе, на квартире у Логинова. Володя хоть и разжился немного деньгами, но решил сэкономить и срубил ёлку в Лефортовском парке. Сперва, среди ломкого серого снега, на крохотной самодельной спиртовке он разогрел в фарфоровой химической склянке водку, попросил у деревца прощения, затем решительно лишил его жизни. Спеленал прямо так и притащил домой, весьма довольный собой. Может быть, в парке, под стук топора, к нему впервые за последние недели вернулось ощущение, что он живёт, вернулось его «швейцарское» одинокое озорство. Он снова почувствовал себя в силах радоваться водке, снегу, в силах спорить с милицией, с ветром, с мокрым новогодним дождиком – с тремя московскими декабрьскими стихиями.
Ёлку он поместил в древнюю, ещё отцовскую треногу, увесистую, как миномёт, извлёк с антресолей коробку с игрушками и приступил к возрождению дерева в новом качестве бытия. Занятие носило для Логинова отчасти антропософский характер, в искусственном дыхании ели он видел и очертания своей судьбы.
