– Ваш агент работал впустую. Он не дал точных сведений. Что, где, когда. С его рассказами, я думал, хорошо идти к русским, они сами сильны в устном жанре. Но никто, Нияз, никто на Западе не сядет с нами обсуждать эти знаки неба и гадания на звездах. Ни французы, ни немцы.
– Да, русские работают по-другому. Мыслят по-другому, – соглашался Шах Нияз, выворачивая дело на свой манер.
– Торопите вашего агента, пусть шлет факты, факты, факты. Где, когда, кто! И тогда…
Он не договорил, что будет тогда, но и Шах Нияз, и Курой поняли боевого товарища и командира. Нет, не командира – учителя. Курой понял, что Масуд вновь думает о Назари, о своем мистическом двойнике, брате-враге, прошедшем путь, отраженный небом, как зеркалом, и, как и положено отражению, остановившемся напротив, лицом к лицу. Полковник знал: Масуду, верящему в мировое добро, очень хотелось, чтобы верный агент в Кандагаре лишь выдумывал о Назари свои злые сказки.
Однако агент в Кандагаре вовсе не был склонен к фантазиям. И этому агенту – своему двоюродному брату Достагиру – Курой верил, почти как себе. Получив по опасной цепочке от Курого недвусмысленные слова, что его рассказ о двинувшихся в дальние края путешественниках вызвал самый живой интерес, агент постарался как мог. Он рисковал – операция с чудны́м названием «Футбол» проводилась окружением Назари в строжайшей секретности.
Именно в это время и отправил в Душанбе Абдуллу полковник Курой, именно над тем и ломал голову – снабжать или не снабжать его этой последней информационной валютой? Если бы Северные не уступили Тулукана, если бы их установка «Град», накрывающая последний клочок земли, отделяющий позиции наступающих талибов от Пянджа, не исчерпала весь боекомплект, если бы русские чинуши не повели себя на переговорах, как слепцы, как кроты, увидавшие свет, если бы Масуд не подгонял Шаха Нияза, если бы бородач Нияз со своей словно пришитой к лицу усмешкой не передал обидный упрек Масуда в адрес полковника, если бы Курой просто не устал за годы подъемов и падений… – если бы не все это, он бы не стал подгонять верблюда истории соломинкой. Не стал бы посылать Горца к Голубому, не стал бы, сам в то не веря, уверять, что этот узкий мостик и станет спасением для всей армии Северных. Но все это было именно так, и Абдулла отправился в путь, все-таки груженный новым, непривычным заданием.
После успешно проведенного вывоза министров Курков заскучал. Он было принялся уже вырезать ножичком деревянные фигурки, прямо как отец его, перед запоями, – сядет вот так, бывало, на скамье, глазницы пустые, а руки сами строгают острым ножом что-то ловкое, смешное. К счастью, Алексеич вскоре обрезался и, чертыхаясь да дуя на палец, понял, что вот так уберег его Всевышний от медленного «выхолащивания ума». Не дал, в отличие от бати, спорых рук.
Несколько развлек его переезд группы на новую виллу, раньше служившую тассовским корпунктом, – из Союза перебросили новую партию «геологов», а вскорости ожидалось еще пополнение. Однако, спалив день на хозяйственные хлопоты, Курков как-то еще больше поник, в очередной раз убедившись, что его натуре показана деятельность лишь определенного толка. Что поделаешь, есть животные, что траву жуют, а есть те, что за мясом бегать должны, иначе сердце томится. И обмен веществ нарушается.
Но «мяса» не было: общая, очень уж размытая задача охраны советской колонии была совершенно невыполнима – надо было только представить себе, сколько советников, инструкторов, специалистов пришлось бы прикрывать в разных концах Кабула в случае серьезной угрозы! Раздумывая над этим, Курков чувствовал, что тупеет.
Но, к счастью, вскоре развлечение обнаружилось…
Энергичный племянник Амина, прибрав к рукам КАМ после исчезновения Сарвари, быстро догадался, в каком направлении исчезли беглецы, благо для этого особых оперативных действий и предпринимать-то не пришлось – некоторые разговорчивые московские чиновники среднего звена даже не подозревали, что дошедшие до них слухи о приезде опальных афганских товарищей надлежит хранить в тайне! Вот это обстоятельство и смущало Амина, удерживало от того, чтобы поверить племяннику, горячо убеждавшему его в том, что Москва окончательно отвернулась от Хафизуллы. «Если бы так, то, при известной привычке русских все и вся засекречивать безо всякой на то нужды, тут они уж точно навесили бы стальные замки на рты. На каждый по два, для надежности. И штатских начали бы потихоньку отзывать. А они вместо того людей шлют и шлют. Нет, скорее, Советы вывезли министров по-тихому, дипломатично, без давления, тем самым намекая, что повторения истории с Тараки они больше не желают. Советы и так уже сколько жаловались, что не понимают нашей чрезмерной крови. Чрезмерной… У них, можно подумать, было меньше. Забыли они, как революции делаются. От хорошей жизни быстро забываешь».
