Амин помнил, как мялся советский посол, стараясь наставить его на путь гуманизма и убеждая не проявлять излишней жестокости к религиозным лидерам. Мол, народ отвернется… То же говорил ему и советник Сафонов, до которого добрались-таки свидетели того, как укатывают «козлобородых» в тюрьме Паличерхи.
– Товарищ Амин, – говорил Сафонов, хмуря густые брови, так что председатель сразу воскрешал в памяти образ Брежнева, – если кадры из Паличерхи попадут в руки наших идеологических противников, это нанесет ущерб не только вам, но и… – Он запнулся. – Но и делу строительства социализма во всем мире. Масса необразованных, можно сказать, темных крестьян не может сразу порвать с предрассудками. С религиозными предрассудками. Вы уничтожаете мусульманских вождей, а дехкане-то им верят…
Слово «дехкане» Сафонов выдохнул так бережно, по-домашнему, что Амин даже умилился – «ах ты добрячок какой!»
– А разве у вас не выжигал Сталин контрреволюцию каленым железом? Может быть, доведи он дело до конца, вы сейчас жили бы при коммунизме?
Сказав это, Амин пронзительно посмотрел в глаза советнику. Его давно интересовал вопрос: верят они или не верят? Есть ли среди них хоть кто-нибудь, кто верит? Сафонов тогда замолчал, хотя его молчание не означало согласия.
С той беседы прошел месяц, и, наверное, теперь Кремль решил попробовать другие способы убеждения: мол, бог с тобой, разбирайся со своими муллами сам, но с репрессиями внутри партии будь поосторожней. Ладно, потом сами поймут, что без большой военной помощи не обойтись. Так и скажу: «Вы мягко стелить хотели – вот теперь смотрите, до чего дошло, помогайте». А уж желающих покачать мышцы там достаточно. Нет, незачем Москве от него отворачиваться. Незачем и некуда.
Председатель Амин посоветовал новому начальнику разведки воздержаться от непродуманных шагов, однако бдительности не терять и проявлять неослабное внимание к советской колонии…
Да, развлечение обнаружилось. Сперва к Барсову с необычной просьбой обратился Ларионов – не мог бы коллега придать ему что-то вроде группы сопровождения, а то как-то неспокойно стало ездить на встречи, словно ходит по пятам кто-то. Просьба была личная, никаких инструкций из Центра Барсов на этот счет не получал, но резонно рассудил, что Ларионов – тоже советский гражданин, а значит, никакого нарушения задания выполнение просьбы не содержит.
– Ты представляешь, какой скандал может выйти, если мы с камовцами схлестнемся, – возражал осторожный Медведев, у которого Барсов все-таки решил спросить совета. – Мы же все зависнем! Да ему мерещится. У него от запоя мания преследования, а мы его всем гуртом пасти будем. На него же и наведем. Тут даже ленивый удивится – с чего это за этим хлыстом русские хвосты таскаются? Хороши геологи!
Барсов понимал, что Михалыч прав. Собственно, другого он и не думал услышать. Ни от Куркова, ни от молодых – от Васи, от Шарифа… И все-таки людей Ларионову Барсов дал. Были у него на этот счет свои стратегические мыслишки. Засветиться на Ларионове было ничуть не проще, чем на министрах, и тем не менее Центр не отзывает ведь «геологов» назад, а, напротив, шлет к ним еще людей! Но, главное, командира Барсова больше, чем безопасность Ларионова, беспокоили его собственные парни, толком не знавшие ни того, что им предстоит, ни того, где им это предстоит – ни города, ни местных особенностей. Даже Курков загрустил, а это дурной знак. Еще неделя такого санатория, и народ уйдет в крутой запой или начнет бросаться друг на друга с кулаками. Потому как и в запой-то толком не нырнуть, боезапас ограничен… Зря все же так и не создали штатного подразделения диверсантов – в деле внештатники, конечно, лучше, а вот в такое межсезонье с ними мрак. Особенно при уменьшении светового дня и удлинении комендантского часа.
Барсов вызвал Алексеича.
Дипломатическая миссия вернула Куркова к жизни. Ларионов разъезжал по городу много, и Алексей, сопровождая его на ГАЗе с тремя-четырьмя ребятами, осматривался, приглядывался и уже вскоре вполне мог совершать прогулки самостоятельно, без поводырей. Особенно ему нравилось, когда посланник встречался с какими-нибудь хмырями неподалеку от бойкой торговой улочки Чикен-стрит. В этих случаях Курков брал себе в пару одного из группы и отправлялся навещать горшечников, ткачей, владельцев прочих лотков со всякой заманчивой всячиной. Но особо он жаловал оружейников.
В лавке старика-индуса, торговавшего бурыми от времени и крови кинжалами и мечами, он готов был проводить целые дни. Индус охотно говорил по-английски, и Куркова согревал Гольфстрим знакомой и даже понятной неспешной речи в океане окружающих его чужих звуков. Старик, казалось, любил свои клинки больше сыновей, помогавших ему в лавке. «Нахлебники, – злобно шипел он им в спины, – не могут афганскую сталь от персидской отличить! Что с ними делать? В горшечники отправлю. Глина – она везде одна».
