– Разберусь, – буркнул Абдулла, думавший тем временем о том, что работа в штабе портит, видно, даже таких крепких людей, как полковник, – простота теряется, все с каким-то «заходом». Ну почему самое главное в конце? Загадочно и глупо.
Полковник без труда угадал мысли Абдуллы.
– Не злись, мы не в Кабуле сидим. И времени у нас мало. Приходится на ходу додумывать…
– А я не злюсь. Что с Голубым делать?
– Ничего не делать. Совета спроси. Нам узнать бы нелишне, кто в Москве мешает нашим делам. И узбеков остерегайся, и чужих русских.
Горец понял наконец заботу полковника. Видно, что-то там в большой политике снова поменялось, а что – Курой либо сам не знал, либо не хотел сообщать лишнего своему агенту.
– Разберусь со временем. Мне просто – я ни русским, ни узбекам вашим не верил и не верю. Я вижу, когда врут.
– А кому веришь? – усмехнувшись, спросил Курой.
– Ахмадшаху верю, – серьезно ответил Горец. Он медленно поднялся, и Курой в который раз удивился – в сидящем Абдулле никак не угадывались его истинный рост и сухая жесткая сила. Где они там прятались?
– И последнее, Абдулла, – решился наконец полковник, – самое важное. Голубому, если он пойдет на встречу, передай…
Когда Горец ушел, полковнику снова вспомнилась арена Старого цирка, на которой крепко сошлись двое: вылитый целиком в один свинцовый кулак боксер бросался, словно пес цепной, на вот такого же, как Абдулла, сухого да жилистого. Жилистый прятал что-то тайное и тяжелое внутри себя, будто с самим собой дрался. Вдумчиво, не спеша. Боксер был чемпионом, злым, упорным чемпионом. И похожие на него бритые парни, наполнявшие зал, ставили на чемпиона большие зеленые деньги – бойко тогда жила Россия, вертела хрустом, как ветер листом. Танк можно было купить на эти куши. Курой поставил на длинного доллар – у них бизнес, а у него война, приходилось экономить скудные командировочные.
«Ну, длинный, давай, – сжимал добела пальцы полковник. – Давай!»
Однако длинный не спешил. Он раскачивался на полусогнутых ногах в середине желтого круга и подслеповато прощупывал большими ладонями душный воздух перед собой. Казалось, еще миг – и достанет его кулаками настырный чемпион. Вот боксер рванулся вперед, отскочил в сторону, вновь нырнул, заработал свинцовыми маховиками. И тут произошло то, что поразило зал и чего ждал полковник, ждал, как ждут справедливости: длинный, не отступая, отклонился гибким телом назад, а цепкой, выброшенной вперед рукой прихватил боксера за потную шею. Несильно, неспешно нагнул к себе, но от легкого этого толчка чемпион упал вперед на колено, ткнувшись скользкой маленькой головой сопернику в пах. Он закрыл лицо и уши руками, словно бы поняв, что ему уже не вырваться из кольца удава.
Полковник Курой верил в Горца. Но сейчас, как бы ему того ни хотелось, он не стал бы ставить на него долларовой бумажки. Тот русский разведчик, который когда-то окрестил его Куроем, говорил, что всегда верно чувствует, когда и для кого дело кончится трубой. Самое время пришло найти того русского в Москве, спросить у него о «мистическом чувстве». А то больно невеселые дела вокруг, пустота вверху и горячий камень под ногами.
Положение и армии Масуда в целом и его разведки в частности было действительно серьезным, если не сказать, угрожающим. После падения Тулукана, крохотного, но стратегически важного города, не только узбеки и туркмены, запуганные партизанами Джумы Намангани, качнулись в сторону врага – брожение началось среди вороватых русских чинуш из президентского окружения, чутко следящих за уровнем воды в отводных каналах, связующих их уступчивые порты с богатым «черными нефтедолларами» Востоком. А Запад… Запад не сказать, что желал талибов, но Запад не привык рисковать и боялся остаться ни с чем. Да, падение Тулукана было для Ахмадшаха совсем некстати – ему уже начало казаться, что русские, пав духом или уловив ветер, задувший в другую сторону, теперь могли вообще перекрыть доступ оружия, и тогда армии Северного альянса оставалось бы только одно – уйти от живительной границы в горы, в самую глубь страны, и там долго залечивать раны, копить силы до неопределенных лучших времен.
