– Я понял твой вопрос. Но о какой цели ты говоришь? О свободе нашей? О свободе нашей страны? Нашего дома? Но разве нужна тебе будет эта свобода, если ни тебя, ни детей твоих не будет на этой земле и в освобожденном доме твоем свои песни петь будет узбек или белудж? Нет, волу не играют на гитаре. Пусть уж эти песни распевают пока все их босяки-халькисты. Они, по крайней мере, помнят, кто здесь еще настоящий хозяин!
– Учитель, прости, что смею перебивать тебя, но есть же и большая цель? Наша война – священная, и в ней все истинные мусульмане идут одним путем! На земле дорог много, но путь к Аллаху один.
Аль-Хуссейни удивился. Таких слов он скорее мог ожидать от младшего брата его тельника. Тот был такой же масти, черный, лобастый, только совсем зеленый, наивный в суждениях о вере и духе. Нет, не свои слова произнес сейчас Карим. Слабость сомнения уловило стариковское чуткое ухо.
– Путь один, но дорог много, и дорогу каждый выбирает сам. Можно привести к водопою стадо баранов, но нельзя затолкать в рай и одного человека, сколько ни пинай его в зад. Победи раба внутри себя и затем иди в бой. И не иди в бой с рабами. Те, кто поднимутся за тобой, по своей воле поднимутся, – те настоящие воины будут. По своей воле! Не по воле султана Земли или султана Небес. Не те, которые с блестящими от безумия глазами. С ними пройдешь до конца пути. Они и победят в этой войне: я и ты. Конец пути тебе в одиночку… – Пир въелся глазами в лицо племянника, но оно застыло густой непроницаемой массой.
Аль-Хуссейни поднялся:
– Встань теперь.
Встал и тельник. По сравнению со стариком, высушенным временем и солнцем, он казался колоссом.
– Сними халат, – повелел учитель и сам скинул прикрывавшую тело одежду.
– Выходи на середину. Вали меня. Вали что есть сил. Не жалей меня. А повалишь – души, ломай. Только одно тебе запрещаю – не жалей, не поддавайся, богатырь.
В глазах племянника вспыхнул небыстрый, но глубокий зеленый огонь. Он не спеша шагнул вперед и обхватил мощной рукой, что крюком, шею соперника. Стоило рвануть эту шею к себе и надавить – ярге пришлось бы выбирать нового предводителя. «Что ж, учитель, ты сам этого хотел». Но в момент рывка шея Пира вдруг ушла вниз, ладонь сперва провалилась в пустоту, потом ее закрутила несильная, но быстрая волна, а руку, от запястья к локтю, пронзила острая боль, от которой молодой борец сел на колено. И тут же, без усилия, легко нажав свободной рукой на основание носа, старик опрокинул соперника на землю.
– Ну, Карим, вставай, попытай еще счастья. Ты же силач, богатырь, как вся советская рать! – усмехнулся аль-Хуссейни и отпустил заломленную кисть.
«Ладно, дядя, теперь держись. Второй раз не поймаешь». Карим вскочил и рванулся вперед, стараясь обхватить Пира за пояс. Правая рука страшно болела и не слушалась, однако левой он захватил старика, который и не старался уйти от атаки. Но, когда Каримово тело всей надвинувшейся массой уже было сокрушило дядю, тот развернулся на месте на четверть круга и продернул вперед, еще дальше, руку противника, словно помогая его атаке. Племянник хотел остановиться, изменить угол движения, но инерция уже властвовала над ним, заставляла раздвигать пустоту. И эта же физика живых масс обернулась против него, всей его собственной мощью налегла на шею, когда старик выставил перед ним пахнущую душистым розовым маслом ладонь и уперся ее костистым ребром ему в кадык. Ноги Карима еще влекли его вперед, но голова отстала, наткнувшись на препятствие, и он грохнулся на спину со всего роста, едва успев прижать к груди подбородок. В глазах богатыря засверкали ночные звезды.
– Вставай, вставай. Одолей одного упрямого старца. Трава сменяет траву, птица сменяет птицу, и человек не вечен. Кто же встанет на мое место, если господин Назари решит, что почтенный Пир аль-Хуссейни совсем выжил из ума?!
Карим коротко и неслышно набрал в живот воздуха и, не вставая, метнулся в ноги притеснителю. Ему удалось захватить левой только ступню учителя, но уж ее-то он, помогая плечом и головой, умело подвернул внутрь – один шаг вперед, и старик упал. Карим не стал дальше трудиться над заломом, опасаясь каких-нибудь новых фокусов, – постарался налечь сверху, всем весом, и локтем пережать горло обидчика. «Теперь не уйти тебе, старик», – стучала в висках тяжелая, как сладкое вино, кровь.
Пир вдавил большой палец под ключицу тельнику, но тот не заметил боли, лишь злее надсадил локтем.
Аль-Хуссейни издал сдавленный крик, силясь вывернуть кадык из-под пресса. И Карим на миг ослабил нажим. Нет, он не испугался довести прием до конца – другой испуг шевельнулся в нем ночной кошкой и смутил смертоносную руку. Но этого мига хватило, чтобы Пир ввернул Кариму палец во впадинку под ухом, другой ладонью придержав вздернувшийся от ломкой боли затылок. Племянник взмахнул руками, как птица побитыми крыльями. Аль-Хуссейни развернул послушную уже голову и взял ее в стальной зажим, предплечьем и плечом сдавив артерию. Карим потерял сознание еще до того, как ощутил отсутствие кислорода.
