– Не дыши глубоко, племянник, тебе жить долго, воля Аллаха. На всю жизнь враз не надышишься, не напьешься. И ума не наберешься.
Когда племянник пришел в себя и мутным взглядом уставился на старика, тот сел против него на коврик, поджал под себя пятки. Он ощутил себя по-настоящему дряхлым, отжившим свой цвет человеком.
– Ну, послушай еще одну притчу. Теперь ты готов слушать. Мудрые люди наши соседи, индусы. Вел как-то старый мастер лучшего своего ученика в Китай – померяться силами с лучшим шатуном Южного Китая. Шли они через горы, узкой-узкой тропой. Впереди учитель, за ним ученик. Проходили над пропастью. Посмотрел ученик с высоты, глянул на сгорбленную летами спину учителя, на мелкую его походку и подумал: «Нет уже от старого прока. Вот толкну его сейчас сзади и буду лучшим мастером в Индии». Пока думал эту думу, вышли уже на ровное место. Учитель обернулся и говорит: «Что ж ты не толкнул меня там, на тропе? Нет, рано тебе еще мастером называться». Вот тебе, Карим, еще один урок нашей с тобой борьбы: не надо нам массы, чтобы бить врага. Будем ждать его там, где нам удобно, а потом бить по самому больному, в пах, в дых, в шею, пока не побежит он, воя от боли, как гиена. Потому что нет у него моей веры.
Старик оказался прав. Не прошло и трех недель, как в его лагерь в Вазиристане доставили провиант, завезли теплую одежду и, главное дело, обувку, которой до того и на мужчин-то едва хватало. А прибывший еще через неделю господин Назари уже не говорил о едином кулаке и едином национальном фронте. Его разговор с аль-Хуссейни в присутствии Карима и его младшего брата Достангира «проходил в деловой и дружественной, по-восточному дружественной обстановке» и касался двух вопросов: как далеко отряд Пира намерен проникать в глубь Афганистана и сколько оружия он получит в первой же партии. Гостя на сей раз не встречали, а провожали парадом.
После отъезда посланника Пир думал. Затем призвал младшего из племянников, Достангира, и наставлял его. Он направлял его к Назари, к его воинам. В знак союзничества. Отпустив, приблизил старшего, Карима, и долго говорил с ним. После разговора старший племянник тоже долго, тяжело размышлял, ворочал мысли, словно каменные глыбы. Сутки, двое. Никто не торопил его. Наконец он призвал к себе троих самых верных и опытных воинов и принялся не спеша наставлять их, как охранять старика во время его, Карима, долгого, возможно, очень долгого отсутствия. И лишь когда ему нечего стало им рассказать и они, озабоченные и усталые, покинули в ночи его палатку, племянник Пира аль-Хуссейни, вождя племени вазаритов, принялся собираться в дорогу. Путь ему предстоял неблизкий и опасный, до самого Кабула.
Генерал КГБ Калинников любил общаться с Бабраком. Тот умел устраиваться с уютом, тонко, с едва ощутимым, как в настоящем вине, благородным ароматом роскоши. В каждой мелочи, в каждом жесте угадывалось неуловимое приятное сибаритство. Даже в том, как он подносил к губам рюмку той же самой «Посольской» водки. А какой чудесный рассказчик!
Легко все получалось с Бабраком у Калинникова. Да и у комитета в целом – тоже получалось легко. Сперва тревожно было, когда халькист Амин отправил парчамиста Кармаля в почетную ссылку, послом в Прагу, подальше от своего двора, а на деле – к лучшему вышло. Амин и сам, небось, не ведал, какой неудачный намек сделал этой Прагой. Не зря говорят о таких: не ведают, что творят…
Калинников был в удивительном, покатом-перекатом городе много раз. Каждый приезд он не уставал радоваться, что есть у них, на востоке Европы, такая вот красота. Что там Париж или Лондон! Здесь же все теплом дышит, здесь женщины другие – это не женщины, это пирожные с кремом. А пирожные? Это ведь не пирожные, это грезы коммуниста! Сладкие пражские грезы он всегда старался привезти внучке, хоть и знал, что дочь будет недовольно хмыкать, говорить про жару в самолете и про диатез. Избаловал. Генеральская дочка…
Кармаль, конечно, знал про слабость гостя из Москвы, тем более что тот ее и не скрывал – у умного человека должны быть явные слабости, иначе он неминуемо будет вызывать подозрение и, что еще хуже, раздражение окружающих. Знал Бабрак и то, что после вывоза министров из Кабула советские друзья вот-вот сделают решительный шаг и раздавят его врага. Амина Бабрак опасался и ненавидел. За то, что тот отнял у него достойное место на самой верхушке элиты. За его силу. За любовь к нему армейских майоров и полковников, таких же, как он сам, таких же, как и Бабрак, пуштунов. За готовность без всяких сомнений уничтожать любые препятствия на пути, готовность, граничащую с революционным фанатизмом, но – в этом Бабрак был убежден – на самом деле служащую лишь маской, скрывающей властолюбие диктатора.
– Если его не остановить, он зальет кровью всю Азию, а река Кабул станет багряной, как цвет вашего флага, – говорил посол и запивал эти жесткие слова карлсбадским шнапсом, отлично служащим перевариванию обильной пищи.
