— Ну?
— Я не понял.
Игорь повесил трубку. Не то что за рассказ обиделся, а вдруг устал. За окном вскипало серое молоко. Он вернулся в кровать, закрыл глаза и услышал шёпот:
— Ты меня замуж берёшь ещё, Балашов? Ты возьми меня. Пожалуйста. Я тебя… люблю.
— Я знаешь что поняла? Пока ты читал, поняла. Изменить тебе могу, а всё равно с тобой буду. Знаешь, настоящая верность — не когда не изменяешь, а когда возвращаешься. Да ты знаешь, ты теперь сам взрослый. И не спеши дуться. Я и другое поняла: я бы ночь с другим мужчиной могла бы рядом провести. И ничего, тебе бы осталась верной. Даже кайф в этом, оказывается, особый. Правда.
— А ты предыдущему мужу своему как, изменяла? — Балашов постарался задать вопрос спокойно и не открыл глаз.
— Бобе? Ты про него? Когда любились — нет, а как замуж — не без этого. Только он первый гулять пошёл. Ты же его знаешь. Он добрый, но всего сердца не высосет. А если снаружи хоть краешек оставить — все. Либо схимой смирять, либо на волю отпускать.
— А я что?
— Дурачок. Я тебе уже целое утро растолковываю: я твоя. Твоя — и больше ни слова. Спроси у твоего Логинова. Он в теории разложит, как такое бывает. Только у меня условие — через ЗАГС. Согласен?
— Ты хочешь? Знаешь, мне сон пришёл, — Балашов тревожно, сбивчиво рассказал про Кеглера и про ребёнка. Маша странно посмотрела на него:
— Дурак. Дважды дурак.
Игорь согласился. Стало легко, и он сразу уснул. Задремала на его груди и Маша. Она спала, впервые за ночи с Балашовым, слегка похрапывая, будто вдруг стало ей всё равно, что там подумает спутник по жизни, и так, в избывшем тревогу сне могла бы пребывать, наверное, несколько сот утренних лет. Но настойчивый телефон снова извлёк их обоих из сна. Как подсолнечное семечко из упрямой, неподатливой, но всё же расщёлкнувшейся, скорлупы. На сей раз звонил Миронов.
