— Не понимаешь. Не понимаешь. А Ютов своего собственного связника нам заказал! Связник в Афган ушел. Тот, который Картье убил. Но сдал одно имя — Моисей. Представляешь себе — террорист Моисей… Ютов Андреичу тайну выдал за своего беглеца… Миронов теперь даже узбеков под ружье. Мою книгу, сказал, пора в топку Истории.
— А ты? Бросишь?
— Книга вне игры. Я ее Логинову отошлю.
— Тогда ты издателю позвони, а… Он, как ты ушел, меня разбудил, ты свой мобильный дома ведь забыл… Я его так поняла, что книга в печать идет. Он сказал, ты вчера клятвенно согласился.
— Я?!
— Может быть, ты и про обещание жениться запамятовал? На мне, кстати. А я от тебя ребенка надумала. Ты в Историю уйдешь, а мне детка останется.
Самое страшное, что представлялось Логинову в германском будущем, — это профессиональное одиночество. Он даже постарался поговорить об этом с Утой, но та отказалась понимать его.
— Русские все время думают о будущем, о судьбе. Давай поживем сегодня. Не прогорим, а поживем, — отвечала она о своем. Логинов признал за ней правоту, но от того не стало легче. На службе беседовать о личном не было принято, он вконец замкнулся, много времени проводил в своем кабинете и даже попробовал курить. Жить сегодня, судя по всему, на немецком языке значило «работать на завтра».
Тем больше занимало его сотрудничество с туркменом Чары. Бог в лице Миронова послал ему хотя бы эту мужскую забаву.
Шефа редакции одолел испуг, и он решил не затыкать рот Логинову, пока не станут ясны последствия первой скандальной «туркменской» передачи. Но время шло, а последствий не было, ноты протеста из Ашхабада не поступило, и даже Берлин не нахмурил брови. Выходило, что расчет сотрудника оказался верен! Шеф успокоился, и Володя, увидев это, вошел во вкус. К ревности редакционного коллектива он утвердился в глазах начальства в качестве профессионального знатока туркменского режима, коему позволено то, что не дано другим, — и в каждой передаче он стремился рассказывать позаковыристей о парадоксах туркменского ханства. Материалы поставлял Чары, не растративший, вопреки ожиданиям полковника Куроя, полученные им доллары на порочных женщин, а вместо того колесивший на полученные деньги между Астраханью и Москвой в поисках историй и их свидетелей среди туркмен, бегущих и бегущих от своего Сердара в Россию. Логинов не знал, что, прежде чем сообщать в Германию о бедствиях туркменского народа и об очередных невероятных затеях Великого Туркменбаши (затеи вроде переименования месяцев и дней недели, запрета на золотые зубы, и так далее и так далее, особенно забавляли логиновского шефа), Чары выходил на связь с Андреичем, и тот давал отеческое добро на передачу сообщений для логиновской радиостанции.
— У собаки один хозяин, — в самом начале убедил он Миронова, когда тот раздумывал, стоит ли «дарить» подарок Куроя Логинову.
— Собака знает своего хозяина. Но не всяк хозяин, кто держит поводок…
— Битой собаке не тот хозяин, кто первый кость даст, а тот, кто на цепь сажает.
После этого Миронов успокоился. Конечно, что бы ни врал ему лукавый туркмен, с полковником Куроем у них свои дела — не волшебной же палочкой сотворил афганец полезного и разговорчивого Ходжу Насреддина. Но пока они с Куроем в одной упряжке, Миронову не было заботы до связи афганца и туркмена. А вот аристократ германский с его принципами и холостой трезвостью — тут следовало держать ухо востро.
Впрочем, Миронов Логинова недооценил. Тот, уцепившись за хвостик темы с туркменами, терзал Чары, торопил его, но сам искал и другие источники. Уже через месяц его программа привлекла к себе уважительное внимание коллег с Би-би-си, конкурентов со «Свободы» и с «Немецкой волны», и профессиональных правозащитников, занятых проблемами Центральной Азии. Стали слушать Логинова и в Ашхабаде. Прислушивались в здании, расположенном напротив библиотеки Карла Маркса, но с не меньшим рвением отчеты по его передачам составляли и в бывшем президентском дворце, отданном службе президентской охраны. Не оставляли без внимания нового идеологического противника и в МИДе. И в аппарате. Сам Храмов начинал день с вопроса, не изобразил ли снова что-то ужасное «этот немец» — Храмову приходилось особенно тяжко, поскольку ему выпала доля первым докладывать о провокациях иностранной прессы самому Великому Сердару. Сердар был по-мужски велик, но по-женски впечатлителен, а потому даже министры входили к нему с неприятными новостями на цыпочках.
