Отец ушел из жизни, его эндшпиль прервала глухая смерть, но для Джудды в этом открылась новая сторона его шахмат. Главное в партии — ее непрерывная линия. То, что пакистанец Ахмад Джамшин с почтением называет стилем, не понимая, что передвижение фигур по доске — это доступный глазу разрез более сложной игры, в которой движения совершаются по дугам времени, параллельным друг другу. Фигуры — символы звездных линий судьбы, перенесенные на плоскость полей. Расчетливым умом расчета понять этого нельзя, эти линии надо видеть другим умом. Джудда называл такой ум верхним или «осиным». Такое определение — «осиный» — он позаимствовал у странного моджахеда Керима по прозвищу Пустынник. У каждой осы поодиночке нет ума, обладающего даром прозрения, но вместе осы ведают пути звезд. Рой ос связан с вечностью подобием малого огромному. Джудда не вполне понимал слова Керима и, если быть откровенным с самим собой, при всем почтении, которое он испытывал к этому человеку, не любил его, ревновал к нему, к тому преклонению, которое другие выказывали ему собственному уму. Джудда считал себя самым мудрым и опытным среди людей Назари, и все-таки ему казалось, что люди, знающие Керима, тому отдают в этом первенство. Поэтому он «осиный ум» Керима переименовал в собственный «верхний ум». Как бы то ни было, когда Одноглазый воин садился за шахматную доску, то каждый раз убеждался и в наличии, и в преимуществе «верхнего ума», который позволяет целиком видеть кристаллы конструкций, составленных из фигур, а не считать последствия каждого отдельного хода.
А пакистанец, играя с Джуддой, раз за разом наталкивался на одно и то же — правильно разыгрывая дебюты, он получал ощутимое позиционное превосходство, шел на дожимание и вдруг увязал в непонятном, не просчитываемом. Он словно двигался по вязкой трясине. И уже не Одноглазому приходилось спасать короля, а ему самому впору было хвататься за соломинку и вытягивать себя на сушу. Иногда это удавалось, чаще — нет, но Джамшина больше поражений задевало то, что и после, занимаясь разбором партий, он не мог с точностью определить, где совершил ошибку. Неприятности обычно исходили от кавалерии Джудды. Тот старался не разменивать коней как можно дольше, и они в непредсказуемой прыгучести превращались в истинных шайтанов. Кони Джудды нарушали все представления мастера о шахматном времени. Одноглазый не жалел потерянных темпов, тянул с рокировками, оттягивал конницу из пекла боя за линию пехоты обратно. Иногда он задумывался на часы. Взгляд у него при этом был столь отрешенным, что Джамшин пребывал в уверенности: старик уважает дурман-траву. Пакистанец любопытствовал и раздражался, оттого что угадывал: а ведь Одноглазый Джудда и его самого как фигуру включает в свою игру со временем, и оттого мастерство Джамшина, изощренное, но плоское, бессильно в пространстве иных логик. Пакистанец предпринимал попытки бороться с такими «нешахматами», просил старика согласия играть по часам, но Джудда усмехался узким ртом и отвечал: «Вы близки к Европе, устат. Близки к Европе. Европа посадила время в стекло и измерила его песчинками. Я видел. Отпустим хоть мы соловья времени на волю!»
Во время скитаний по Саудовской Аравии и Сирии Джудда раздумывал о ходе, оставшемся за ним в партии с отцом. Однажды его озарило, что в партии есть полное подобие большой жизни, которая служит мостом между звездами и верующим человеком. Открытие поразило его: ведь если большая партия-жизнь в точности подобна малой — значит и весь мир подобен ему самому. Тому, который есть символ своей партии длиной в жизнь! Так неужели весь мир, сотканный из миллионов партий, можно уподобить, привести в соответствие «по себе»? Ответ, как после долгих раздумий понял Джудда, следует искать не в логике и не в мистике, а в опыте. Опыте изменения мира познанием соответствия.
«Шахматы открываются не глубиной замысла, а ясностью видения», — вывел и свою формулу Джудда и с тех пор перестал просчитывать ходы с прежней тщательностью. Главное — соблюсти непрерывность себя.
Звезды — это Аллах. Звезды и буквы. Их геометрия и их тепло — суть белое и черное Больших Шахмат. Человек — слово, написанное несколькими буквами. Но только одна из них — это ты сам. Нить человеков сохраняет собой память начального слова, произнесенного в тишине Аллахом. Сохраняет и скрывает в себе. Слово это — не о добре или справедливости. Не о любви. Это слово — формула. Разгадка истинной геометрии. Формула открыта сохранившему и знающему свою букву.
Спокойный Ашхабад, похожий на спелую вишенку, опущенную в чашу с простой водой, открыл Джудде закон возвращения партий. Закон объяснял ему то, что он обнаружил раньше: история повторялась столько раз, сколько на земле появлялся Джудда. История открывалась одной партией, потому что он появлялся в истории. Он был ключиком, она — замком.
— Ваши кони… Сегодня я справлюсь с ними, — потер сухие ладони пакистанец и сделал сильный ход слоном, связавшим коня и туру черных.
