Это сообщение застало экипаж «тройки» в дороге. «Встаем, — крикнул водителю Атовулло, — меняем колесо». Сам он открыл люк на крыше. Третий, без всяких на то указаний, извлек из-под заднего сиденья двухметровый тубус российской системы «Игла», приобретенный уже в Ингушетии у заезжих грузин. Водитель шустрил у колеса и думал о том, что было бы лучше, если бы руководил ими взвешенный старик. «Засекут, засекут нас полицейские псы», — торопил он памирца.
«Не скули, пес. Подопрут чужие — бей по ним из автомата. И не скули, Аллах занятой, он собак не слышит».
Из аэропорта снова прошел звонок. Через недолгое время маленькая белая птичка поднялась над землей и понеслась на разлете в прицел «Иглы». Запела сигналом система наведения, давая знать о совмещении цели и линии огня. Памирец Атовулло причмокнул от удовольствия — не было более удобной позиции для стрелка.
Руслан Ютов был поглощен мыслями о будущем до самой посадки на борт. И уже по пути к летному полю всплыла молчаливая рыба тревоги, поднялась из тины души. Он увидел сына. Сын был его сыном, но с чужим, отчужденным лицом. Он стал великаном, но конь под ним остался малым, чахлым, как недокормленный пони. К своему неудовольствию, в пони Ютов признал свои черты. Выражением глаз, смотрящих на Человека с презрением. Ютов отогнал от себя короткохвостую большеголовую рыбину и вынырнул из себя, но тревога, как холод на месте укуса, остались.
Он набрал номер адъютанта:
— Неспокойно, Соколяк. Где-то ошибка, а не найду, где мы просчитались. Нельзя было с русским начинать. Рустам бы не ушел. Теперь от шестерок козырями… Если со мной что, сына моего старшего держи на поводке пока.
Соколяк уловил необычное в словах своего генерала и, набравшись духа, сказал:
— У Ваших сыновей своих нукеров хватает. Я с ними не пойду, генерал. Каждому — свой причал. А вы не летите, если сердце гнется.
— Зря не пойдешь с ним. Куда тебе еще идти? — с нажимом и даже с угрозой произнес Ютов, но тут связь оборвалась. Пилот торопился, машину пускали в коридор перед большим самолетом в Баку.
Памирец Атовулло поразил «Венетту» первым снарядом, в лет. «Барахалла! Хорошие вещи делают русские», — крикнул он и смачно сплюнул черную слюну.
— Впрыгивай живо, трусливый ишак. Уходим теперь! — приказал он водителю и принялся убирать трубу в машину.
В этот момент третий, молчаливый, из пистолета ТТ недрогнувшей рукой прострелил ему снизу вверх через челюсть голову. Второй пулей он уложил на руль водителя. Добавив каждому по контрольному, он, со словами «теперь помолчишь», забрал у памирца мобильный телефон, вышел на дорогу и не спеша, прихрамывая и даже сгорбившись, пошел по ней к аэропорту. Вскоре добрый проезжий одиночка подобрал его. На крыше «Лады» умещался притороченный к багажнику целый деревянный дом.
— В аэропорт?
— В аэропорт.
— Садитесь, отец.
Молчаливый, так же не спеша, сел в салон, наклонился к водителю, словно желая шепнуть ему что-то на ухо, и выстрелил в печень. Неожиданно быстрым, мощным рывком скинул его с сиденья и поменялся с ним местами. Тронулся и уже на тихом ходу позвонил мотоциклисту:
— Езжай к городу. У белых встречных «жигулей» увидишь нас.
Мотоциклист успел выехать из аэропорта еще до того, как была объявлена тревога и машины скорой помощи и пожарной службы устремились к месту авиакатастрофы. Он легко различил знакомую фигуру на обочине. Молчаливый знаком призвал его к себе.
— А где машина? Где памирец? — с ходу принялся за расспросы мотоциклист. Он ждал от памирца похвалы и горел от возбуждения.
— Помоги. Потом говорить будем, — осадил его молчаливый.
Мотоциклист, повинуясь, принялся вытаскивать на обочину незнакомого грузного человека. Пожилой таджик подошел сзади и глубоко полоснул напарника по шее длинным и узким лезвием. Тот обернулся в изумлении, взмахнул руками в попытке сдержать хлынувшую кровь и рухнул на труп водителя. Молчаливый нагнулся, вложил ему в руку пистолет, взял мобильный телефон, а нож оставил водителю. Сам же на мотоцикле лихо погнал в город. Проезжая мимо «тройки», он отметил, что возле нее нет еще ни милиции, ни любопытствующих граждан. Всякое повидали люди за прошедший десяток лет, приучились пропускать глазами лишнее. Вскоре город скрыл молчаливого.
Соколяк, получив известие о крушении самолета, не испытал ни отчаяния, ни боли. Он вообще ничего не ощутил, потому что утратил способность к этому. В нем вмиг выгорела ткань и остался стальной каркас конструкции, по-прежнему способный к совершению действий, но не к жизни. Он вызвал горца, держащего дом под охраной, и сообщил ему известие.
— Пока не подтвердят официально, не говори жене. Как сообщат, так скажешь ей.
— А ты куда? — подозрительно спросил человек.
