— Иди. Когда будешь нужен, позову тебя, — нарочито грубо отправил его адъютант. Тот оглядел Соколяка мутным взглядом, в котором трудно было различить покорность и почтение, но ушел. Соколяк спешно набрал номер своего знакомого в местном управлении МВД и сообщил, что дело с самолетом, что бы ни случилось здесь, должно быть раскрыто, а благодарность по результату тот получит щедрую. В зависимости от срочности. «Нужна полная разработка», — указал он. Только сообщает пускай в Москву, на Главпочтамт. До востребования.
Затем он позвонил Миронову. Не стал говорить о смерти генерала.
— Ваш электронный адрес работает? — только и спросил он. — Ждите через час важное письмо.
Соколяк мысленно поблагодарил Миронова за немногословность. Сел за компьютер. Кратко изложил суть. Про почту до востребования. Дал номер одного из деловых счетов в московском банке. На расходы по Рустаму. Задумался. Добавил: «В эти последние минуты, Андрей Андреевич, я жалею, что не имею Родины. Родина там, где тебя понимают. Всегда. Сейчас нечему сказать „прости“. Разве что времени суток под названием „Кандагар“. Поэтому пишу вам. И только вам. Расскажите писателю о моих словах. Человек — не функция, но замысел. Часть замысла. Я — потерянная, лишняя уже часть. Но хоть вы еще можете остаться продолжением нас. Хотя жаль будет и здесь обмануться. Прощайте».
Он отправил письмо, дал несколько повторов. Подождал, не вернутся ли. Экран приветливо светился.
Наконец, Соколяк достал коньяк, наполнил генеральским напитком рюмочку, отрезал лимон, охнул, выпил. Достал именное оружие. Первым выстрелом он лишил жизни компьютер, уничтожил твердый диск. Вторым завершил свои счеты с жизнью, все-таки удавшейся, одним рывком.
А бойтесь, единственно, только того,
Кто скажет, я знаю, как надо.
Игорь Балашов последним осенним днем сидел с Машей в кафе-подвальчике на Арбате и пил минеральную воду «Боржоми», что подавалась здесь в модной зеленой бутылочке. День походил на вечер, но так же мог сойти и за утро, потому что дождь смыл время в одну плоскую лужу на городском асфальте. Выпавший было короткий снег стаял. Они сходили в кинотеатр «Россия» на ужасный фильм, где люди воевали с мутантами-кровопийцами. Теперь приходилось залечивать раны, убивая остаток дня пивом, креветками и недорогим французским вином. Вид темно-красного напитка в бокале напоминал о зверствах вампиров.
— В человеке при виде крови радуется его зверь. Зверь не спрашивает о смысле, — Маша защищала авторов картины под названием «Кровь–8», — просто в тебе зверь усыплен ядом размышлений о будущем.
— А в тебе?
— Женщины кровожадней. Первым вампиром была женщина.
— Ты не путаешь с комарами?
— Комары предупреждают об атаке звуковым сигналом. Вампиры немы во мраке ночи. Тебе чужда поэтика крови. Ты у меня еще к Веку Смертника не готов!
У Маши было хорошее настроение. Не благодаря, а вопреки… Вопреки сери, вопреки балашовскому «нигилизму», вопреки еще чему-то, в чем она даже не желала себе давать отчет.
— О будущем? Я не вижу его. За счет чего ему быть? — Балашов остался серьезен. Его раздражали не Машины вкусы, а то, что и сам два часа не мог оторваться от «мнимой реальности», заливавшей белое полотно кровью.
— Дурень. Я давно тебе сказала: за счет меня. Зло распространяется само собой, разливается как вязкая кровь. А добро завязывается узелками после приложения усилия.
— Еще минеральной воды? — отвлекла официантка.
— Мне водки, — пробубнил Балашов.
— Сто? Или две по пятьдесят?
Балашов взглянул на девушку. Она была одета в черное, черные волосы туго перетянуты на затылке черной тесьмой.
— Вы чью кровь предпочитаете? — поинтересовался он.
Официантка понимающе поглядела на Машу и удалилась.
— Из чего завязывается жизнь? Вернемся.
— Если вернемся, то не жизнь, а доброе. Потому что остальное — из обычного порочного зачатия. Желанного мной порочного зачатия.
Маша была хороша. Ее форма женственной худобы, отважно прорезающей сумрак осени, убеждала в безразличии Прекрасного к Великому.
— Что ты так смотришь? Боишься, что и я вамп? Умная самка всегда вамп, ей нужна чужая кровь для воспроизводства. Потому что в ней с акта творения уже зарождено сомнение… Доброе, я думаю, это… Может быть, и верно, что красивое… Не от того, что красота добра, а оттого, что красота — это полнота связи. Поэтому свойство красоты — доступность всяческому пониманию. Которую эстеты часто путают с потребой толпе.
— А ты? Ведь ты так красива…
Балашов произнес такие слова и вдруг увидел в Маше «ту» красоту. И еще он понял, что любит эту женщину навсегда. Не как невесту, не как будущую мать, не как любу ненаглядную, не как музу, в конце концов, а обширнее и безнадежнее…
