Игорь обнял Машу. Ее волосы еще пахли Ладогой. Глубокой, красивой, опасной. И всегда самой собой. Машина талия воспротивилась его руке. Он присел на корточки и подхватил женщину на руки. Поднялся и пошел. Тяжести не было, он не смотрел на прохожих, а только ей в глаза. Страшно споткнуться, уронить, но еще страшнее отвести взгляд. Господи, что же ты, писатель, не можешь найти слова, которые донесут до твоей женщины послание: не за свое, не за талант уже, а как раз за нее! Только распахивает ветер окно в окончательную жизнь.
Накрапывал дождик, мелкий и упрямый, как мелок и упрям талант без красоты.
— Как ты думаешь, — спросила парящая во влажном воздухе Маша, — деревья думают, что листья иммигрируют и предают их, когда те опадают? Меняют родину на место жительства?
— Природа мудрее нас. В лучших проявлениях.
— Опусти меня. Надорвешься, лучшее проявление. Конечно, счастлива. Как может быть счастлива девственница в моем возрасте… А ты упорный. Как осень. А я лист… Я вчера в очередь в немецкое посольство встала. Вот. Вот тебе сюрприз номер два.
Игорь еще нес и нес Машу, пока его «третий» и «второй» и, наконец, «тельный» Балашов не впитали в себя смысл произнесенного. Так хлеб, опущенный в холодную воду, постепенно, через жесткий рантик корки, пропитывается, пора за порой, безвкусной тяжестью.
Уже дойдя до перекрестка бульвара, он опустил ее с рук. Ее лицо, ее волосы были мокры, ее глаза молчали. Она ждала ответа. Но он сел на скамейку тихо, подбородок подпер кулаком.
— Пойдем, холодно, — позвала его, наконец, Маша и потянула за плечо. Он не откликнулся, он провожал взглядом трамвай маршрута «Б», замыкающий в круг дугу своего пути.
— Хорошо. Сиди тут, — обозлилась она. — Знай, я обо всем подумала. Я решила. Я говорила с Володей. И еще кое с кем. Работа будет. У меня. У тебя. Надо устаканиться в русле. Надо заканчивать книгу. Надо начинать книгу. Володя сказал, что надо, или не поспеть за Веком Смертника. Не спрашивай… И не будет другого… Оглядываюсь вокруг — все уворовано. Даже красота. Даже ей мой Боба Кречинский да твои турищевы заправляют. Здесь даже детей рожать нельзя. А если нормальных родишь, сохранных, то они сами уедут. А тут выживет один Андрей Андреич во всех его подобиях. Орден его — выживет. Дай ему бог, потому как он еще лучший. В свободу не верит, да сам свободный. А после него какие придут? Не надо. А я вывезу нас на сохранение. Переживем, а там поглядим. Если ты со мной… Хочу стать женщиной. Просто женщиной. Решай. А про роспись не думай, она обратима, как я. Я дома буду ждать судьбы. У себя…
Игорь к Маше не поехал. Она обо всем… С Володькой. Кое с кем! Хорошо, хорошо. А мне сюрприз. Невеста. Гадюка, — трясся в бешенстве Балашов, несясь в такси к Фиме. Но Фимы не оказалось дома, и Игорь не нашел ничего лучше, как, коря себя за свое ничтожество, отправиться к Кречинскому.
Миронов узнал о Рустаме и о судьбе Ютова почти одновременно с известием о Кеглере. «Мистическая связь явлений», — только и произнес он, удивляясь благосклонности к нему привередливого бога событий. Скорби по Ютову он не испытал. Некогда ему скорбить по чужим. Для этого свои есть. А Соколяка жаль. Соколяк — умница, но чудак. Умница, потому что и о беглеце Рустаме сообщил, и деньгами дело обеспечил. Чудак — тоже ясно почему. Нужен Миронову такой помощник, как Соколяк. Зачем уходить, когда можно остаться…
О том, что нашелся Рустам и погиб Ютов, Миронов сразу сообщил афганцу Курою. А в ответ узнал больше, чем рассказал сам.
— Ты можешь узнать, кто платит за музыку по этому шустрому Рустаму? Необходимо узнать быстро, — воскликнул Миронов.
— Узнать могу. Быстро не могу. Но могу угадать. Совпадение: одного кавказца от Дустума отправили в Ашхабад в тот самый день, когда вашего Кеглера из Мары в Ашхабад перевели.
— Что ж ты молчал… — с губ Андреича едва не сорвалось грубое слово, которого он бы не постеснялся, сердясь на Васю и даже на Рафа. Но он вовремя спохватился — с афганцем такого себе позволить никак нельзя…
— Надо было проверить.
— Это правильно, потому что верно. Проверил?
— Проверил. Туркмен Чары ловок, как индийская обезьяна. У него под каждой крышей по родственнику, даже в посольстве у паков, — ответил Курой.
— А что паки? — немедленно среагировал Андреич.
— Паки и тут паки, — сказал афганец. Он счел, что этих слов вполне достаточно для того, чтобы собеседник понял его мысль.
— Паки, паки… Ладно, ты прав, нечего нам линии грузить за свои деньги. Остальное мне Чары сам расскажет.
Туркмен не заставил себя ждать и в ответ на требование выяснить, кто же отдал приказ о переводе Кеглера, как ни в чем не бывало ответил, что его в Москве за ишака держат, а он не ишак, он уже сто лет как знает, что Ораз Сарыев, полковник КНБ, сам выходец из Мары и подручный Мухаммеда Назарова, — этот кашкалдак Сарыев пожелал продолжить путешествие нелепого мученика Паши Кеглера. Старый знакомый Ораз Сарыев…
