Он вспомнил лекарей, врачевавших его за годы странствий. Кто вспоминает женщин, встреченных в пути, а кто — лекарей. Такая судьба… Вспомнил и немецкого врача в городе Фрехен. Врач не был ангелом. И он никак не мог освободить от этой напасти. Он не раздражался в отличие от афганских и пакистанских госпитальных фельдшеров, но также в отличие от них он и не собирался избавлять пациента от недуга. Он выписывал мазь от ревматизма, не поднимая глаз, отмечал что-то в кондуите и вызывал следующего. Немецкий лекарь, разве ты мог взять в толк, что в твоих ученых руках ты мог удержать на земле пациента, от боли стоптанных ступней спешащего в рай и желающего побольше забрать с собой рыхлой черной земли! Ревматизм!
Вот бы немецкий врач попал на стадион в тот «их день»… Может быть, одарить его билетом?
Карат из Гельменда оставил мыслью эскулапа и вернулся на землю. Ту райскую рыхлую землю, коей наградит его Аллах за веру и ратную верность. Нет, рай не обманет надежд крестьянина из Гельменда, потому что куда же еще может пристроить бог одинокого селянина, как не на поле? Не надо там, на своей райской делянке, ни выходного дня, ни молитвы, ни праздности, ни мороженного…
Потом Карат задумался о том, что давно занимало его мозг: заходит ли в раю солнце, сменяет ли его луна, приходит ли за летом зима. Селянину именно в раю особенно важно ориентироваться в этом. Каков там порядок, каков устав года?
Один лишь человек мог бы просветить его. Цепкая на необычное память сохранила слова Пустынника, сказанные не ему, но словно к нему обращенные. «Мы не идем по дороге времени. Мы и есть время! Время — то единственное, что соединяет землю с раем». Только гельмендец робел перед этим человеком и знал, что не решится спросить его о райских летах и зимах. Уперевшись в твердую преграду, Карат заснул.
Когда Черного Саата достигло известие о гибели старшего брата, он испытал облегчение. Некому теперь на целой земле проверить, справится ли он с великим заданием, некому предать его позору, если он, в силу обстоятельств, не осуществит задуманное.
Долго потом замаливал слабину свою перед Аллахом Саат. И понял, что замолил, когда пришла на смену стыду и досаде на себя радость иного рода, и пусть назовут ее тенью тщеславия те, чьи глаза покрыты бельмом робости. Теперь не Одноглазый Джудда, а он — первый в ответственности за возмездие неверным и за очищение. За отряхивание правого от неправого. Об уходе брата он не печалился. Тот завершил свой путь, судя по всему, по своей воле, ногами стоя на земле. В стане врага и с жизнью врага в руке.
Но когда полнота ответственности, возложенной теперь только на его плечи, была им принята и осознана, дни его стали тревожнее, и без того подозрительный, во сто крат подозрительнее стал глядеть он на окружающих, на товарищей. Во сто крат более суровой мерой стал вымерять и себя, и их. Когда уходили его соседи на найденные ими рабочие места, он принимался продумывать, что должно сделать, если даст слабину, если пожалеет сей инженерный мир Мухаммед-Профессор, или если умрет от сердечного порока Пустынник, или же, что того хуже, откроет в лабиринте скрытого под кожей мира возможность жить на этой земле, или — и это казалось невероятным, но пугало больше прочих страхов — если его тельник Карат отвернется от него. Саат не забыл про мороженое в Москве.
Саат готовился и заготовил планы на случаи всяческих измен, в том числе и тельника, только каждый день, обращаясь к небу, просил оставить ему не Профессора, не Пустынника, а Карата.
И когда могучий селянин успокоил его и отошел ко сну, Саат укрепился в готовности вести дело к окончательному выяснению позиций. Ибо настанет завтра… Черный Саат не сомкнул глаз этой ночью.
Долго они шли к последнему чаепитию перед последним выяснением позиций. К точке невозврата. Noreturnpoint. Дальше — смерть или смерть. С того дня, как он в первый раз схлестнулся с Пустынником, прошли годы, и каждый из тысячи дней он представлял себе их будущее выяснение позиций. Но то было до смерти брата, а теперь ответственность иная, Пустынник! Саат желал этого выяснения, как больше жизни желает ясности узник, томящийся в ожидании решения своей судьбы неторопливыми судьями, как настоящий мужчина, муж, желает узнать наверное, изменила ли женщина!
Но Саат не торопился. Он опасался прямоты и невероятной хитрости, сочетавшихся, по его мнению, в старике — так он расчленял на составляющие то, что другие полагали мудростью Керима.
Саат дожидался толчка извне, чтобы сказать: все, с этого дня и до конца я — ваша вера! Высчитывал, сможет ли произнести такое при Пустыннике, который паутинами толкований способен запутать людей, как мушек, и убедить в сложности простого, в оборотности прямого!
И вот теперь день настает. Живая угроза их делу рядом с ними, она сама объявила о себе, как будто ее устами бог обращается к ним с предупреждением и побуждением.
Пусть покажут, что готовы к главному, пусть докажут, что не размякла воля хлебным катышем ни в молоке Москвы, ни в пиве Кельна. Пусть убьют писателя, прознавшего про их пути.
