Саат пока не стал задумываться о том, как ликвидировать Балашова наиболее безболезненно для группы. Он больше думал о том, что писатель счастливо послужит пробным камнем, проверкой для выявления слабого — того врага, что притаился в них самих. Опасность, исходящую от этого врага, Саат считал куда более серьезной, чем угрозу «засветить» группу.
Слава Аллаху, его главное оружие, его Карат, по-прежнему в его руках. Но не смутит ли в последний миг своими речами простомыслого тельника Пустынник? И станет ли смущать?
Командир снова и снова, до самого утра и после, когда отправились шахиды на мирные промыслы, будоражил воображение, представлял себе вечернюю сходку.
Сходка шахидов произошла на свежем воздухе, на поляне парка, огромным полукругом охватившего правобережный Кельн вдоль талии его внешнего кольца. По дорожкам порхали бегуньи, жужжали спицами велосипедисты, гордо прохаживались собачники, а четверо афганцев устроились под липой, равноудаленной от путей, проторенных людьми.
Солнце тяжелым корольком закатывалось за тучку, что божий зрачок за огромное веко, но поздние городские сумерки не спешили наплывать на город.
Афганцы сидели на циновках вокруг термоса, наполненного крепким чаем. Перед каждым чашка, но чайный джин не торопился покидать теплый сосуд. Хозяином джина выступал Черный Саат. Он держал речь.
— Благодарю вас, братья мои. Пришло мое время принять решение, и я собрал вас, чтобы прежде испросить совета…
Мухаммед-Профессор и Карат одобрительно склонили затылки и провели ладонями по бородам. Пустынник остался бездвижен. Казалось, уши его залиты воском. Но Саат знал за их мудрецом такую манеру и был уверен, что тот слышит и понимает каждое его слово.
Саат восседал подбоченясь, кулаки уперев в бока, а когда говорил, правая ладонь, сложенная в щепотку, носилась передо ртом, словно тяжелая парусная лодка под переменчивым ветром.
— Мы готовились. И мы готовы сокрушить вражеский собор, — вел он свою речь, в которой на родном языке повторил то, что они все знали, — об их миссии и о врагах, главным оружием которых служит разврат, искус механического Бога и убеждения, что они наделены правом улучшить мир, не улучшив человека, не приведя его к покорности Богу.
Когда командир группы произнес слова о покорности, Мухаммед-Профессор отвел взгляд от него. Ему пришло на ум крамольное: не Саат ли тот грубый наблюдатель, такой же грубый, как вторгшийся шурави или американец — тот грубый наблюдатель, который одним взглядом на заветное нарушает хрупкий мир осиных связей и подобий, одним прикосновением указующего слова-перста лишает пыльцы цветок того целостного, которое лепестками окружает человеко-бога, о котором мыслит Керим Пустынник? Не равен ли в том и сам Саат шурави и пиндосу, подтверждая принцип, что подобное лечится подобным?
Саат, словно уловив флюиды оппортунизма, устремил черный огонь своего взгляда на Мухаммеда:
— Пора действий настала. Враг рядом. Вчера вы, бдительные братья мои по оружию, встретились с ним лицом к лицу. И я обращаюсь к вам: кто остановит его? Кто из нас убьет писателя-шпиона, пока тот изворотливым умом не дошел до нашей тайны, не донес на нас? Ждать нельзя, наша встреча с ним — указание самого неба. Кто и как, братья мои?
В зрачках Пустынника мелькнула белая молния. Он кашлянул в ладонь. Остальные обратили к нему взоры. Но старик как ни в чем не бывало прикрыл веки. «И хорошо», — обрадовался Саат.
— Что думаешь ты, почтенный Мухаммед?
Профессор поправил очки, сползшие на середину носа. Он их получил совсем недавно из рук внимательного немецкого окулиста, и обошлись окуляры ему даром, расходы оплатило немецкое государство. Думая этой ночью о многом важном, он не позабыл и об этих очках. И только упрямую муху мысли о неизбежном вопросе, который поставит перед ними Черный Саат, он гнал и гнал от себя. А вот она села на самый нос.
— Я не имею опыта в убийствах, Саат. Мне приходилось подрывать целые отряды врагов. Доводилось стрелять в бою и из засады. Я резал их кадыки длинным даламанским ножом и вонзал короткую финку в их спины, под самое сердце. Но таиться этого мне не было нужды, и я не сумею скрыться. Что толку убить маленького писателя и попасться перед большим делом? Я выдам нас всех, — так ответил Мухаммед командиру.
Но Саат был готов к такому ответу инженера.
