И все бы добре, если бы наряду с похуданием души её не беспокоил Балашов сам по себе. Так сказать, отдельный от неё, хотя — и это откровение её поразило — уже воспринятый ей как её привычная принадлежность. Её беспокоило, что он перестал писать. Она тайком подглядывала за ним и думала, и боялась, что он может больше никогда не «прыгнуть». Не от отсутствия силы, а потому что увидит себя иначе. Маша остро не желала, чтобы Балашов бросил писательство. Потому что его, в случае отказа, ждёт пустота. Она живо представила себе дар. Дар выглядел дуплом в ветвистом древе привычек. В это дупло можно было запустить духов, отождествляясь с высшими сферами. Тогда дерево оживало, и человек-язычник становился творцом. Но если язычник отвергал духов, то оставалась пустота. Дыра. Говорили, что дыру эту можно заполнить целиком, то есть Богом. Наверное. Но в том, что её писатель, ее Балашов, способен отождествиться с Богом, она сомневалась. Слишком уж он московский. Да и не хотелось бы ей такого исхода. Но не хотелось и другого: в пустое дупло набегает со временем дождевая вода и зацветает от бездвижья.
Впору было бы протрясти Игоря хорошенько в творческом, естественно, смысле. Только ещё рано. Он ещё пуглив… Но, по крайней мере, он честен. В писательской честности его — главный дар. Не талант, а дар. За который его едва не настиг Смертник. А значит, надо переждать, надо быть ему верной, сохраняя себя от него, от него такого, от потерянного. Ждать, пока не сокрушит его громадье перемен — и тогда он сам ухватится за неё, как за спасительную ветвь, способную удержать его в бурлящем потоке. Вот тогда он услышит её слова. Услышит и вернёт духов, которые соединят его с силой таланта. И произнесет слова люб… Лишь бы пережить смутное время, не истончиться до раскола, спасти в холоде осени себя. А дальше? Не надо о «дальше»…
Вечером, неожиданно оказавшимся их последним вечером на Ладоге, Маша разговорилась с прапорщиком Витей, проявлявшим к ней особую простяцкую заботу.
— Что мужик-то такой квелый, ага! — спрашивал он маленькую женщину и гоготал. — Ты, если чего, ко мне, я о других бабах не буду думать. Однолюб. Ага!
И снова гоготал, если рядом не было Андреича. Маша раньше отшучивалась, а тут решила объяснить, что Балашова не столько женщины беспокоят, сколько судьба мира. В ответ она ждала Витиной грубоватой насмешки, скрывающей сочувствие к ее доле, но Витя повернул по-своему:
— Понимаю. Что ж. Мне батя говорил, он перед финской кампанией такую тяжесть носил, что от девок его воротило. А он у меня такой, если б не ноги, и сейчас бы жару давал. А как на Кольский погнали, так как подменили. Его слова: самое тусклое перед войной. В мужике, говорил, бабье пробуждается. Бабье потом так кровью заливаешь, что и не замолить. Ага…
— Замолил?
— Какое…
Витя покачал куце обстриженной головой и отправился в свою пристроечку, где «чмокнул» водочки и улегся спать. Ужинать сели без него. Хозяин, глянцевый после бани, разлил «гвардейские сто» и включил телевизор. «Час кальвадоса», по его мнению, еще не наступил. Тем паче, что кальвадосом в меню выступал на сей раз коньяк молдавский, который, по утверждению Андреича, ничуть не ниже среднего французского, только не так «раскручен». С ним, конечно, не спорили. Но тут диктор программы новостей, не дав хозяину произнести первый тост о традиции как основе мироздания, объявил, что первые американские ракеты ударили по афганским городам. Международная коалиция во главе с США и НАТО начала антитеррористическую операцию. Андреич отставил рюмку:
— Ну все. Угадал с напитком.
Его лицо выразило и озабоченность, и радость.
— И что теперь? Третья мировая? — спросил Балашов. Давно, казалось бы, ожидаемое событие, разрешившись наяву, поразило его неожиданностью.
— Ты уже написал, что! Дальше Ирак, Иран, мы под контролем, нам не подняться. Киргизия. Памир. Кавказ. Неминуемо Украина.
— Украина? — изумился Балашов. Вот уж о чем он не писал, не думал и подумать не мог. Уж Украина-то тут при чем, она-то «русская», эта Украина. Она братская, как говорят!
Но Миронов прищурился, как в прицел, озлился и смел изумление Балашова в мусор уверенным веником.
— Конечно, Украина. Братская она вам… Нельзя быть наивным, как академик Сахаров. Наивным нельзя жениться. А в политике наивность преступна. Чечня более русская, чем Украина. Мне Судоплатов рассказывал, какая она русская, эта Украина, особенно после того, как Хрущев всех бандеровцев из ссылок вернул, а их детей — в партию, на должности… Верха все долларом проплачены, и нефть — наше все…
И как обычно, сочтя объяснение достаточным для мозгов слушателя, Андреич прыгнул вдаль.
