— …А главная цель — Китай. Тайвань сверху, Синьцзян снизу… Только это все — стратегемы. Плоскость. А реалии будут совсем другими. Предсказать последствия не возьмутся специалисты. Зато можно выпить. За то, что третья мировая не началась. Это первая мировая не закончилась. Идеоморфема свободы еще не выработалась. Вот за нее и пьем, за родимую. Чтобы мы сумели быть свободными и от свободы. Тогда нас позовут победители, кто бы они ни были. Мы с тобой, Игорь, — аналитический спецназ нового века.
Игорь воспринял радость Миронова, только по-своему: свобода от свободы — возможно, вакцина особого свойства. С ее помощью «добру и злу внимать равнодушно» могут не одни летописцы, и не одни ветераны спецподразделения КГБ, выветрившиеся до ясного сухого цинизма, но и писатели!
— Ну что, начало заката американского Рима? Век Смертника? — Маша сократила до восьмисловия будущий ход истории. Вопрос был обращен к Миронову. Балашова неприятно удивила ее уверенная поспешность. Он вспомнил слова афганца Куроя, сказанные давно, дома у Миронова. «Один человек — сильнее мира. Смертник — сильнее мира. А живой — сильнее он Смертника?» Тяжелые слова. Что камни. При чем тут Рим!
— А что с нами? Навсегда здесь? Пока Буш всех бен Ладенов и Назари не выловит? — он постарался перепрыгнуть через Машину посылку.
— Всех не выловит. Зачем? Они же птенцы из его гнезда. Создают и обоснуют казус белли.
Этот тезис среди всей нынешней вечерней мироновщины показался Балашову наиболее понятным. Но раз так, в его голове возник новый вопрос:
— А зачем тогда нашим боевикам взрывать Германию? Немцы и так в коалиции, их больше не надо толкать в спину.
Миронов вдруг — какая редкость — задумался. На его уютную лысину приземлился переживший похолодание комар. Андрей Андреич уничтожил его хлопком пудовой ладони. На вопрос он так и не ответил, зато сделался мрачен, словно насекомое успело впрыснуть в него чужой тяжелой крови. Ужин исчерпался быстрее обычного и без традиционного «на ход ноги». Балашов, лишь тронутый хмелем, отправился спать, не дожидаясь Маши, и на редкость скоро уснул. И приснился ему сон. Он сидит на берегу то ли утром, то ли светлой ночью. Сидит и щиплет траву. Трава вкусная, как кислица из детства.
«Ты ее не соси, ее сука наша помечает», — советует ему голос Витька-прапорщика, но самого Витька поблизости нет. А он все рвет и рвет зелень, и сам здоровый и в то же время уязвимый. Как в детстве.
Из дома выбегает Маша. Обнаженная, она торопится к реке. Она насвистывает весеннюю песенку и не замечает Игоря. Слов в песенке нет, но, как водится в снах, бесспорно ясно, что песенка именно весенняя. Вообще человек всегда знает наверное, только тщательно скрывает от себя собственное знание. Сон — точность знания, освобожденная от оков страха.
Сон бежит к реке, минуя без раздумий босыми ногами шишки и камушки. Напевая свою песенку.
У самого берега Маша оглядывается. В ее лице, белом, как молоко, Игорь, к своему ужасу, распознает Старость.
Он вскрикивает, и она уходит под воду. Речная вода, отразившись от белого лица, стала черна-черна. Игорь выскакивает из травы. Он тоже гол, но только бесполый.
