Он посмотрел на свою жизнь из точки неподвижности. Ещё не из смерти, или уже не из смерти, но из окончательной завершённости своего личного исторического процесса. И стоит Мироновым отойти в сторону, как всё движение, казавшееся широким и наполненным, на поверку выйдет лишь театральным жестом. А настоящая душа все-таки была душой собаки. Остановленное Время. Сколь оправдан страх? Он пока не знал. Незнание этого и показалось едва ли не последней стеночкой, отделяющей от Свободы. Из его России без Володи Логинова, как виделось с Ладоги, с Небесной Ладоги, вышел воздух. Пшык, и она стала безнадёжной, как Германия. Как Германия с Володей Логиновым. Отчего? Он не знал. Не в том дело, что она не оправдала огромных его надежд на возгорание духа без возрождения тела. Видимо, тут было иное. Они разошлись с ней в той точке пути, которая лежала в будущем по отношению к нынешнему Балашову, но в далёком прошлом с позиции Балашова окончательного. Станция расставания лежала за двумя острыми вершинками Машиной груди, и это последнее, что, как видилось «окончательному Балашову», связывало его с живой землёй. Ближе, в долине, произрастали крохотные родимые пятнышки слов, короткие, жёсткие волосики мыслей. Их он старательно вытаскивал из лунок цепкими щипчиками. И наконец, детородная воронка времени, влажная, тёплая, живая, пульсирующая… Ритмом его пульса. Разгадка понимания — совпадение пульса. «Искушение Мироновым» не могло оказаться ошибкой судьбы.
К счастью для Игоря, утренняя сырость и сырые мысли пробуждали его аппетит настолько, что «окончательный Балашов» всё же не выдерживал и отпускал Балашова настоящего, а тот шёл тревожить Машу.
— Ну, оголодал? — сразу, ещё из сна догадывалась она. — Смотри, если нам здесь год отсиживаться, ты все десятилетние стратегические запасы уничтожишь. Вот беда, физическим трудом вроде не перегружен, а аппетит как у штангиста.
На штангиста Балашов похож не стал.
Маша тоже молчала о том, что её беспокоило. А беспокоило многое. Во-первых, заботила фигура. У Миронова в обороне хорошо шли картошка да макароны, кашеварилось на всех, и она всё чаще за неимением большого зеркала, у которого можно было бы постоять в задумчивом нагом одиночестве, щипала себя за бочки. Другой заботой было похудание души. Если тело Маша подозревала в предательском стремлении к расширению, то душа, наоборот, вопреки её воле, теряла защитную жировую прослойку. Всё должно было бы складываться как раз иначе. Маша считала, что она уже давно, ещё с позднего девичества, сумела сделать себя, по крайней мере снаружи, «злой тёткой». «Тётка» оберегала от излишних разочарований любви и сохраняла её для любви настоящей. Для личного пользования она даже выдумала успокоительную формулу, что для «тётки» лишиться девственности куда легче, чем девственнице лишиться «тётки».
Так было в бурной молодости, и теперь, при вступлении в новый период жизни (а в том, что именно это с ней происходит, Маша торжественно уведомила саму себя после соединения с Балашовым), ей ещё в большей степени потребовалась защита. Чтобы не случилось, как с матерью, которая держалась-держалась, да и влюбилась вдруг до чёрных кругов безумия. Нет, как мать, умертвить идеальную любовь безумной страстью, Маша не хотела. Виноват, наверное, был Балашов. Маша, ещё до бегства на Ладогу, поймала себя на том, что чужие мужчины стали смотреть на неё иначе, как будто доступная она, что ли. Нельзя сказать, что ей вовсе не понравилась эта новизна, но стало тревожно — ведь как раз так стало, как она приняла решение быть верной. Совсем верной. От этой тревоги она наскакивала ночами на Балашова, избегая слов, даже слов страсти, а днём отдалялась от него, принося себя в жертву домашнему хозяйству и смешным, по-простому джентльменствующим прапорщикам. А потом наступало время кальвадоса, отданное Миронову и целительным напиткам. И даже для времени, оседавшего в остатке дней, она нашла занятие — изучала словари. Откуда у Андреича многочисленные толковые словари и энциклопедии — симпатичная загадка. И она сиживала в мироновском кабинете, листала толстые пыльные тома, развлекаясь поисками в разных разделах своей фамилии. Среди музыкантов нет, среди спортсменов нет, зато юристы и горные инженеры не подкачали. От своей фамилии она перешла к балашовской. Тут поле деятельности оказалось широким. Балашовы отметились везде. И на поприще истории, и в живописи, и в военном деле, и в литературе. Спасу от Балашовых просто не было. И хотя Маша понимала, что веди она поиск по Ивановым, успехи оказались бы ещё более значительными, но обилие отмеченных кружочками Балашовых действовало успокаивающе на душу, лишившуюся хитинового покрова.
