– Не перебивай. Надо делать по восемь-десять, и чтобы они были не отказные, подхода четыре-пять. И так доходить до…
– До хрен сколько кэгэ, и бомбить с ними до потери пульса один подход…
– Кто тебе такую муть сказал? Мишаня?
– Нет. Я просто позавчера сюда пришел вечерком – и видел такие приседы. Штанги ломятся. Сами билдеры…
– Тоже ломятся?..
– Не перебивай! – воодушевленный рассказом Глеб чуть не толкнул друга в плечо. – Сами билдеры – багровые, стонут, будто их жарят, потом стоят полусогнутые – будто им по хребту оглоблей долбанули.
– Ну, это…
– Не перебивай! Потом они делают, значит, жим ногами – тоже адски выкладываются. На них, честное слово, смотреть жалко. А потом – румынские тяги. В румынских тягах веса больше стольника – а они будто балдеют.
– И что за билдеры? Чьи?
– Вроде как Саныча…
– Саныча. – ухмыльнулся Вован. – Саныч тут сам – чей-то. Кого Гуман пошлет учить, того и ведет. А ты не спросил у него, зачем эта адская работа?
– Спросил. Говорит: тяжелый присед – безотказный прогресс. И главное – не часто.
– Что, приседать – раз в полгода?
– Да нет, крайне тяжело – не часто. Раз в цикл.
– Но, я вижу, ты не в айсе от общения с Санычем…
– Да нет, не в Саныче дело. Я перед приседом забегал в бытовку, увидел там одного из тех приседальщиков…
– Можно перебить, Глебушка?.. И он… Колол. Анаболик… Нет? Значит, ел. Или пил. Одно из двух.
– Ну, да. Колол нечто мутно-лимонного цвета.
Вовчик, глядя на недовольно-растерянную мину друга, рассмеялся.
– Колол нечто. Потому они и вот так приседают – потому что колят нечто. И вообще, чего-то тебе, Глебушка, все же Саныч не очень нравится?..
– Понимаешь, – Глебушка беспокойно огляделся по сторонам, перешел на полушепот: – Вот теперь и не знаю, Саныч меня тупо вербует, или просто верит, что они не дезят…
– И?..
– Что – и? Не буду я дезить.
– Нет, что-то ты еще не договариваешь.
– Вот я и думаю, Саныч – спец вообще, или тут ради рекруторства…
– Да фиг с ним, с Санычем.
– А мы, Вовка?! Мы что здесь делаем?! Мы должны тоже заниматься тяжело. А мы качаемся как мухи поздней осенью. Ты вот раньше в другую качалку ходил. Что ты там делал?
– Ну, просто оздоравливался. Качалка, вообще, изначально задумывалась как оздоровительное заведение. Прийти, покачаться, побоксировать, поездить на тренах, поплавать, – всё умеренно. И этим только помочь организму лучше вырабатывать гормоны, лучше отдыхать во сне, лучше работать или учиться с утра до вечера. Я, хош, те книжку дам почитать…
– Да ладно, я те на слово верю. Что ж, надо где-то наколымить бабло – чтобы качаться до упора, и расти, расти и расти. Или просто качаться слегонца – оздоравливаться…
– Не надо, – невесть откуда возник туманно улыбающийся Саныч. – Не надо качаться до упора.
– Что-что?!
Саныч будто ждал, что парни пробасят в один голос. Заржал, запрокинув голову.
– Что-что! Не суй в ничто! Пойдем, чего скажу, – тренер вышел с Глебом в коридор. Вкрадчиво спросил: – Кто-кто я?
– Ну, рекрутер… Ну, я думал, коммерческий ход у вас такой.
– Правильно думал. Только я никого не рекрутирую А с тобой мы поработаем… Без дезы. Не бойсь. А присед у тебя, вот, извини, правда, неправильный. Поменьше поставь, и…
– Саныч!
Резко обернувшись на зов, тренер увидел Кирилла Охтина. Атлет выглядел нервным. Медленно шел к тренеру, недовольно сжав челюсти, с красным лицом. Он, казалось, готов зарыдать, только не смеет это делать в присутствии худощавого юноши.
– Ну что я те помогу, Кирилл! – снисходительно запричитал Саныч. Помассировал трапеции бодибилдера. Указал на приоткрытую дверь гардеробного помещения за спиной Кирилла: – Иди к Аскольду. Угу?
– Саныч, я уже стареющий атлет! – обиженно пробасил Охтин, аккуратно отталкивая от себя тренера. – И я для кого гроблю ся!? Саныч! Для кого!?
Тренер выдержал тяжелую паузу. Снова указал на дверь бытовки, кивнул Кириллу: – Зайди, а…
Недовольно крутнув головой, атлет направился к раздевалке. Открыв дверь, увидел Аскольда, вышедшего из душа. Постояв недолго в дверях, Кирилл резко вдохнул носом воздух. Решительно подошел к Кононову.
Подождав, пока Аскольд вытрется и оденется, Кирилл присел на скамейку. Жестом пригласил Кононова сесть рядом.
– Спасибо, Кирилл, я постою. Можно?
Аскольд был, как всегда, в приподнятом настроении. Но расстроенный взгляд коллеги его неприятно напрягал.
– Сядь! – сердито рявкнул Охтин. Потом сразу же взял себя в руки, виновато качнул головой: – Прости, Аскольд. Присядь, пожалуйста, есть разговор.
– Разговор – о протеже? – уже без ироничных ноток спросил атлет, беспокойно присаживаясь рядом с коллегой.
– Да, о протеже. Тебя, дорогой, протежируют – и ты, бога ради, будь человеком. Будь, а? – поняв, что Аскольд не очень доволен темой разговора, Кирилл перешел на просительно-мягкий тон: – Аскольд, я для кого и для чего ращу бугры? Я ведь адски пашу, чтобы их растить. Я для кого и для чего ем этот навоз? Я почему не могу, как вот ты, заслуживать "мистера Паддинга"? Или хоть третье место на соревах. Почему нет? А, Асколдио?
