– Что-то вроде того. Я умею иногда максимально врубать интуйэшн. Иначе бы с одного раза не просил. Понимэ?
– Может быть, может быть. Ладно. С меня конина.
– Только, чур, нормальный бутылек?
– Ну, разумеется. Магазинный, не самопальный.
– И семсотграммовый. Понимэ?
– Понимэ. Только, чур, после работы… Что? Не понимэ?
– Ты реально близнец дяди Владика. Ладно, после работы – так после работы.
Говоря с коллегой, Славик боковым зрением ловил взгляды Якова за окном. Слесарь, недовольный тем, что парень его игнорирует, постучал в окно. Помахал юному продавцу ручкой.
Славик подождал, пока коллега наконец снова усядется за компьютер. Затем ответил Якову вялым приветственным жестом. Слесарь жестом поманил парня к себе. Продавец отрицательно помотал головой, развел руками, одними губами сказал: "Нельзя…" и недовольно кивнул на Игоря.
– Можно, – неожиданно буркнул Игорь. – Вали к своему корефану, оракул доморощенный!
– Не понял…
– Да всё ты понял, Славик. Вали к своему корешу из автобазы. Разведи, чтобы еще чего-нибудь у нас купил.
– Игорек, – Славик с чувством пожмакал плечо друга. – Какой он на фиг корефан. Он просто некий недолугий, увидел во мне родственную душу…
– Недолугим ответственные задания не дают. Ладно, Слав, не мешай, будь другом, а…
2
Войдя в кабинет Израиля Аароновича, Аскольд бегло оглядел интерьер. Высоченные напольные вазы с изящными рисунками и живыми диковинными цветиками, одна стоит у самого входа, другая – у стола директора. Над столом, за которым восседал директор актерских курсов, красовались портреты с актерами давних времен, среди которых особо выделялись Чарли Чаплин и Луи Де Фюнес; первый выделялся тем, что был изображен в своем актерском прикиде – с причудливыми усами и бровями, в шляпе-котелке, безразмерном костюме и большущих ботинках; французский актер-комик выделялся тем, что был запечатлен с потешной гримасой; остальных актеров Кононов не знал, но по чисто еврейскому профилю некоторых, понял, что это – любимчики директора актерских курсов, и потому необходимо поинтересоваться, кто за такие, и сказать, что видел их в очень неплохеньких картинах.
В углу у самого окна стоял небольшой стеллаж, заполненный книгами и портретами женщин. Аскольд мысленно ругнулся сам на себя – на то, что ощутил легкое возбуждение, глядя на этих очаровательных евреек.
– День добрый, день добрый, Аскольд, – Израиль Ааронович привстал за столом, протянул руку атлету. – Рады вас видеть.
– Мы тоже очень рады, – билдер чувственно потряс протянутую ладонь. И снова мысленно ругнулся на себя – за то, что заискивает перед этим старым евреем. Лебезит перед нацией, которая без мыла влезла в Россию, и теперь вот считается с каких-то понтов уважаемой… Ладно другие евреи – сидят на подпевках у политиков, помогают кое-как экономике. Но этот чем уважаем – неужель, тем, что учит молодых актеров и крайне уважает уже ушедших актеров всевозможных национальностей?
– Вы – узнать об успехах своих соратников?
– Соратников? – Аскольд чуть не сорвался на крик.
– Ну, Аскольд, – учитель актеров, слегка содрогаясь, встал из-за стола. Подойдя к атлету, с интересом пощупал его бицепс. – У вас вон, бицепсы больше моей головы, а вы прям как хрупкая нервная женщина… Хи-хи… Вы уж простите за мои ассоциации, – привычка учительская. Учу вот таких оболтусов, и чтобы дать им понять, как сыграть, надо вот ассоциировать, иначе общение практически впустую. А что, вы их не жалуете?.. Впрочем, да, вы ведь не пошли учиться с ними. Сейчас решили записаться? Милости просим. Этим вашим пестрым ребятам еще месяц учиться. Но я могу вас записать в другую группу. Мы уже в два режима работаем. Нет? Что ж вы желаете? А, товарищ Геракл?
– Я ведь по телефону, как бы, говорил вам… А, товарищ директор лицедеев?
– Угу. – Израиль Ааронович присел на край стола, задумчиво потер ладони. – Я помню. Вы желаете диплом. Так в чем дело? Почему ж тогда не желаете вступить в нашу школу профессиональных лицедеев?
– Понимаете, дядя директор, я – вполне могу сыграть роль бойца. Но директор картины – очень принципиальный товарищ. Вот ему надо, чтобы у всех актеров был диплом. Он думает, я не смогу просто поговорить между мордобоями без учения в таких вот школках.
– Школках?
– Ну, это я ласково-уважительно называю курсы. Кстати, как ваша школа называется?
– Хашмуа.
– Хашмуа – это, кажись, чисто еврейское слово?
– А вам кажется, что я не чисто еврей? – директор "Хашмуа" улыбнулся широкой саркастической улыбкой. – Аскольд, вы что-то не договариваете…
– Аарон Израйлич… эм-м… простите, Израиль…
– Не важно. Слушаю вас, товарищ атлет.
– В общем, я вам привел народ.
– Так-с…
– У вас уже – группка, как и надо быть.
– Так-с!..
– И группка – благодаря этим самым пестрым неотмирасегошным паренькам.
– Та-акс! – директор "Хашмуа" нервно уронил руку на стол. – Допустим! Допустим, что группа в двадцать учеников собралась, благодаря вашим клубным идиотам! Слушаю вас далее, товарищ организатор.
– Не благодаря, а просто глядя на них, товарищ директор. Просто глядя на этих клубных додиков. Честное слово.
