— Да и я, ваше благородье, знаю, — оправдывается Семенов.
— Зачем же соврал?
— Да заторопился, право, заторопился, ваше благородье.
— Сам виноват: надо помнить. Иванов вон первый сказал верно, и я ему за это ужо принесу лепешку. Он станет есть, а ты на него глядеть да слюнки глотать.
— Да я, ваше благородье, всего-то на волосок позднее Иванова вскричал: «Сорок девять», — говорит, вставая, другой ученик, — так уж и мне не пожалуете ли лепешки?
— Дам, Миша, и тебе лепешки. Ты тоже стоишь.
— А я, ваше благородье, только чуточку опоздал супротив Миши, лепешки-то и мне бы хотелось, — заявляет третий. — Ваши лепешки, точно пряники, не обидьте.
— Получишь и ты, садись!
— А я-то нешто не крикнул? — раздался еще голос. — Уж и меня не забудьте, я тоже…
— Вскричать ты, положим, и вскричал, да уж очень поздно; повторил, значит, слышанное от других. Впрочем, постой, спросим всех: как рассудят, так и сделаем. Как вы, ребята, думаете, следует ему дать лепешки или нет?
— Нет, нет, нет, — раздалось по классу.
— Слышал? Ну и не пеняй на меня. А вы, дети, приготовьте пока тетрадки, поучитесь правильно писать с дикту.
Все закопошились.
— Помните же мое наставление: не торопиться, а писать хорошенько и со вниманием. Начальные буквы имен и фамилий писать прописными, а прочие слова — строчными буквами. Кто вернее и красивее всех напишет, того в воскресенье возьму к себе обедать. Начинайте же: «Иван Семенов».
Ученики, заглядывая один другому в тетрадки, напрягают все усилия, чтобы выиграть приз — обед.
— Написали?
— Написали.
— «Не, особо, знал, особо, урок из, особо, арифметики тоже».
Все пишут.
— Готово?
— Готово.
— «За, отдельно, что, отдельно, отмечен: Лень».
Перья скрипят, руки потеют, и вообще у всех усердие чрезвычайное.
— Да я, ваше благородье, всю таблицу вдоль и поперек выучу к завтрему, только не отмечайте ленивым, — чуть не плача, просит Семенов, понявший, в чем дело.
— Не беспокойся, Семенов, не отмечу; я писать только диктую, на память, чтобы не ленились.
— Да они, ваше благородье, мне проходу не дадут, все станут надсмехаться. Будьте отец родной, не велите так писать.
— Поздно, брат, хватился. Впрочем, даешь слово хорошо учиться, так и быть: велю замарать эти слова, как только пересмотрю тетрадки.
— Даю, ей-ей даю, не срамите, пожалуйста!
— Верю. У кого готово, подай на просмотр.
Ученики повскакали со своих мест и, толкая один другого, силились подать прежде; потом вернулись на свои места и нетерпеливо ждали, кто выиграет обед.
— Послушайте-ка, ребятушки, что я вам скажу, — начал Андреев, пересмотрев тетрадки. — Красивее всех написал Иголкин, но он сделал большую ошибку: в последнем слове «лень» написал вместо «ять» «е», а через это стал не «лень», а «лён». Лень — значит ленился, ленивый, и под этим словом подразумевается человек, а лён — растение. Поняли теперь, какая разница между словами лён и лень?
— Поняли, поняли, — единодушно отзываются ученики.
— Андреев, — продолжает учитель, — хоть и все верно написал, зато некрасиво. Из всех же и красивее, и вернее написали трое: Знаменский, Карпов и Ведрин. Знаменский ходит со двора к родным, ему, стало быть, мой обед не нужен. Карпов и Ведрин — оба безродные, и писанье обоих мне одинаково нравится, да и они сами ребята хорошие. Скажите сами по совести: кого из них мне взять к себе обедать?
— Карпова! — отзываются одни.
— Ведрина! — перебивают другие.
— Так, ребятушки, я не пойму вас. Сделаемте-ка лучше вот что: кто за Карпова — подними правую руку.
Подняли. Учитель сосчитал.
— Теперь, кто за Ведрина, — подними левую руку.
Подняли. Сосчитал.
— Карпова сторона сильней: за него сорок рук, а за Ведрина тридцать три руки, значит, Карпов идет ко мне обедать. Вот это безобидно. Вырастите большие, будьте честны, никого не обманывайте, не обижайте,
— Слушаю-с, ваше благородье.
— Теперь, детушки, отдохните немного, — заключает учитель, — а там займемся еще чем-нибудь. Ну хоть чтением, что ли.
Ученики начинают откашливаться, сморкаться и разговаривать. Учитель прохаживается по классу.
Андреев никогда никого из учеников своих пальцем не трогал. Учил всегда ласкою да гостинцами. Учились у него отлично, а переходили от него в высшие классы с горестью, и то лишь тогда, когда у него набиралось столько учеников, что сидеть негде было. Прочие учителя его терпеть не могли за доброту, которая казалась им несовместимою с учительством. Он зачастую приносил в класс домашнего печения лепешек, крендельков, булок, пирожков и делил между учениками, которые все это тут же съедали. В масленицу он всякий день приносил по четыре блина на каждого ученика. По воскресеньям брал к себе обедать по одному ученику, в годовые праздники — по двое, а на Пасху и Рождество — по три человека на все трое суток. Жил он на крошечное жалованье, рублей в двести ассигнациями.
