В семь часов кантонисты обыкновенно сидели уже в классе. Чумазые, корявые помещались всегда впереди, а красивые — на задних скамейках; первые отличались грамотностью, а последние — фронтом.
Унтер-офицер Лазарев преподавал в верхнем, выпускном, классе, между прочим, рисование и любил хвастнуть своим умением. Гордо ходил он по классу, с презрительною усмешкою посматривая на учеников.
— А ну-ка, — говорил он, пощелкивая пальцами, — несите мне рисунки. Поглядим, на сколько-то вы подвинулись вперед в течение недели.
Тетрадки сунуты ему под нос, десятки глаз упорно следят за каждым его движением.
— Тебе, Петров, задан был баран? — спрашивает учитель.
— Точно так-с, баран, — отвечал высокий стройный юноша, вытянувшись во весь рост.
— А нарисовал ты что? Черта?
— Не могу знать-с…
— Ведь ты же рисовал?
— Я-с…
— Так почему же ты не знаешь, что именно нарисовал?
— Потому, Григорий Иванович, что отродясь не видывал черта — каков он такой выглядит?
Раздается взрыв смеха.
— Ты, подлец этакий, еще спорить? На колени!
Петров повинуется.
— Рисовать, ребята, надо так, чтобы каждый штрих имел свою линию, понимаете? Это не то что паклю щипать или там воду носить. А главное дело — круглота, и круглота во всем, это самое важное. Слышите?
— Слушаем-с, Григорий Иванович, — громогласно отзывается класс.
— Парашин! Чего по сторонам глазеешь, когда приказание отдают, а?
— Я-с, ничего-с… не шевельнулся-с.
— Отпираться? Да еще и отвечаешь сидя? Ах ты, мерзавец этакий, вот же тебе!
И аспидная доска летит над головами пригнувшихся учеников через весь класс. Парашин едва успел заслонить руками лицо, как доска ударила ему в плечи, упала на пол и разбилась. Он крикнул, обхватив руками плечо, и, покачиваясь из стороны в сторону, глухо завыл.
— Парфенов! — продолжал между тем учитель, не обращая даже внимания на несчастного Парашина. — Откуда начинается Волга?
— Волга… Волга-с… — Парфенов остановился.
— Да ну же!
— От Дзвери-с, — молвил ученик, уроженец Рязанской губернии, произнося согласно местному говору.
— Откуда?
— От Дзвери.
— От какой двери?
— От Дзвери-с.
— Иванов, откуда берется Волга?
— От Твери.
— Дай, Иванов, Парфенову два раза по шее, да смотри — покрепче, не то самому попадет.
Приказание исполнено.
— Потапов! Что такое Тверь?
— Остров, — ляпнул Потапов.
— Панкратьев, что называется Тверью?
— Сарай, — гаркнул сосед Потапова.
— Бирюков! Тверь что такое?
— Губернский город.
— Правда. Дерите, скоты, друг друга за уши, да хорошенько, или я вас растяну; а ты, Бирюков, дай им всем, кроме того, еще по три оплеухи.
Все схватывают друг друга за уши и треплют, а четвертый обходит их, отпускает каждому назначенные ему оплеухи и садится на свое место. Водворяется тишина. Все уткнули носы в тетрадки и не шевелятся. Вдруг из самого заднего угла кто-то зевнул во все горло.
— Фомин! Что ты зеваешь, а? Забился, лодырь проклятый, к стенке да еще бесчинствуешь? Урок грамматики выучил?
— Нет, не выучил-с… — беззаботно отвечает Фомин, огромного роста, плечистый кантонист, лет 20, с заспанными глазами.
— А отчего ж ты не выучил?
— В башку не лезет эта мудреная наука-с, да и проку-то мне от нее, признаться, ждать нечего: я ведь во фронт пойду; а выделывать ружьем различные штуки можно и без нее. Ну ее!..
— Молчать, скотина!
— Это могу-с.
— А пройденное не забыл еще?
— Быть может… а впрочем, кажется, тово-с…
— Табурет какого падежа?
— Именительного-с, — отвечает Фомин, ковыряя в носу.
— Почему?
— Потому, ежели его толкнуть, он упадет.
— А если я тебе за такой ответ всю морду расколочу, так это какого будет падежа?
— Да мне уж тогда не до падежей будет, — невозмутимо продолжает Фомин, — тогда кровь пойдет и надо будет бежать на черный двор отмываться-с.
— Так вот же тебе, мерзавец!.. — И толстая переплетенная книга полетела в Фомина.
Он не успел еще и глазом моргнуть, как книга ударилась об его лицо и у него из носа действительно хлынула кровь. Но с прежним спокойствием Фомин вылез из-за скамейки, проговорил вполголоса: «Прощайте, ребята», — медленно отправился вон из класса и уж больше не возвращался.
В то же время и в писарском классе шло учение.
— Павлов, Спиридонов, Арефьев и Кудровский, ко мне! — вызывает учитель Лясковский. Вызванные выходят на середину и становятся лицом к ученикам.
— Павлов, разбери стол.
Павлов оглядывает стол, ощупывает его кругом, пошатывает и отходит.
— Ну? — понукает учитель.
— Стол, Григорий Иванович, не разбирается-с.
— Это почему?
— Да очень крепко склеен и сколочен гвоздями.
— А какого он роду?
— Деревянного.
— Отчего деревянного?
— Да оттого и деревянного, что дерево, из которого он сделан, росло в лесу.
— А лес какого роду?
— А лес разный бывает: и густой, и редкий, и крупный, и мелкий, и осиновый, и сосновый и… да мало ли еще какой бывает лес. Всех деревьев не перечтешь. Другой лес такой частый, что и нос расцарапаешь о сучья, так и нос считать, что ли?
— Спиридонов! Нос какого роду?
— Не могу знать-с… запамятовал-с…
— Так припомни, припомни и припомни, — приговаривает учитель, отчитывая Спиридонову по носу щелчок за щелчком.
