— Эй ты, Арефьев! Свинья какого роду? — спрашивает учитель, случайно увидев в окно это начальническое животное.
— Мужеского, — брякнул Арефьев.
— Врешь, болван. Кудровский, какого рода свинья?
— Женского.
— Спасибо. Поверни за это Арефьева кругом и до самого его места провожай пинками… да приговаривай: «Ты свинья, ты свинья, ты свинья».
Приказание исполняется. Класс хохочет.
— Гаврилов, гляди сюда! Болван — имя существительное или нарицательное?
— Нарицательное.
— Лжешь. Ты сам болван, хуже еще чем болван.
— Болван так болван, по мне все единственно! Вольно вам ругаться-то понапрасну.
— На колени!
Следующий, нижний, класс по многолюдству своему делился на два участка. В первом участке шла арифметика.
— Сколько, Ситочкин, в арифметике знаков? — спрашивает учитель Ослов.
— Десять, — громко отзывается Ситочкин.
— Какие именно?
— Один, два, три, четыре, пять…
— Стой, что засчитал? Разве не знаешь, что в промежуток между двумя цифрами должен успеть в уме сосчитать три? Неужто мне тысячу раз повторять одно и то же? Считай снова да отчетливо.
— Раз, два, три, — затянул Ситочкин нараспев, — четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять и десять.
— Я тебе дам десять. Пойди сюда.
Ситочкин подходит.
— После восьми какая цифра?
— Девять.
— А дальше?
— Десять.
— Неправда, лентяй ты эдакий! — И, завернув клапаны рукавов мундира вниз, в ладонь, он начинает бить пуговицами по щекам Ситочкина, приговаривая: — Ноль, ноль и ноль. Помни же: ноль, а не десять. Пошел на место.
— Лепешкин! На седьмом месте какая цифра стоит?
— Миллион.
— А в миллионе, Сорокин, сколько единиц?
— Четыре.
— Как — четыре?
— Точно так-с… четыре, — настаивает Сорокин, рассчитывая взять смелостью.
— Вот тебе четыре. — И для лучшего удара Ослов держит, для вескости, в сжатом кулаке перочинный ножик.
— Лукьянов! К доске.
Тот выходит.
— Разделивши 3 пуда, 33 фунта, 16 золотников на 30 человек, по скольку достанется каждому?
Лукьянов берет мел и начинает делать задачу на доске, громко рассказывая основания своего деления.
— Да эдак-то и пятилетний ребенок сделает. Ты мне высчитай в уме, а не выводи цифирацию-то, — вдруг прерывает учитель, замечая, что его кулакам тут поживы не будет.
Лукьянов начинает высчитывать умственно.
— Да скоро ли, да дождусь ли я тебя?
— По 12 фунтов и… и…
— Вот тебе «и». На место!.. Куплено два, заплачено три, что, Дратвин, стоит четыре?
— Шесть, — звонко отвечает Дратвин, не зная твердо не только дробей, но и простых чисел.
— Зная эту задачу, — начинает учитель, обращаясь ко всем ученикам своего участка, — вы можете достигнуть бог весть каких вычислений. Задача эта всякому человеку и на всяком месте принесет пользу. Арифметика для вас важней всяких наук. Плох тот солдат, который не надеется быть генералом. И вот тебя, например, Фукс, вдруг сделали фельдфебелем или каптенармусом в полку, и ты, не зная арифметики, пропал. А о писарях и говорить нечего: они без арифметики и людьми-то даже считаться не могут. Все вы, выйдя на службу, станете об одном только жалеть, что я вас мало колотил за арифметику. Все эти грамматики, географии, истории, рисование — это все вздор пред этою наукою, а я долблю вам, скотам, о ней изо дня в день. А от вас какая благодарность? Ведь как выйдете моими стараниями на службу, так никто из вас, мерзавцев, и письмишка-то не пришлет учителю, тому учителю, который все свои кулаки обил об ваши пустые головы!..
Учитель опустил голову, вздохнул на всю комнату, сел на стул и замолчал. Ученики его участка не шелохнутся.
На задаче: куплено два, заплачено три, что стоит четыре? — Ослов просто, кажется, помешался. Где бы и когда он ни встретил кантониста — везде непременно ее спрашивал; а чтобы не быть за незнание колоченным, всякий кантонист твердо ее заучил.
Прошло несколько минут молчания. Ученики соседнего участка начинают хихикать. Учитель очнулся и вскочил на ноги.
— Уймите, Андрей Андреич, ваших сорванцов, — вскрикивает он, обращаясь к учителю второго участка, — не то я им морды расколочу: они мне мешают заниматься.
— Уймитесь, детушки, уймитесь, пока целы — прибьет, шибко прибьет, и за дело: не шуми, не мешай! — и упрашивает, и стращает свой участок учитель, чиновник Андрей Андреевич Андреев, человек лет сорока с лишком.
Все утихает. Ослов доволен и опять задумывается на некоторое время, а потом продолжает неистовствовать по-прежнему.
— Петруша Скворцов, — начинает Андреев, — сделай-ка мне вслух такую задачу: если из семидесяти трех вычесть двадцать семь, сколько останется?
— Семь в трех не содержится, — громко начинает Скворцов, написав цифру под цифрой на доске, — занимаю единицу у следующей цифры — два; семь из тринадцати — в остатке шесть, а два из шести — четыре.
— Спасибо, голубчик, спасибо. Садись на место.
— Ваня Семенов?
— Чего изволите, ваше благородие.
— Семью семь сколько?
— Тридцать девять.
— Нет, брат, неправда. Кто знает: сколько семью семь — встань и скажи.
— Сорок девять, сорок девять, сорок девять, сорок девять! — вскрикнули несколько голосов один за другим.
— Каково, Семенов? Ведь все, кроме тебя, знают. Что, брат, стыдно, а?
