Кафе смерти полностью

Мы не знали ее имени, никто не знал. Когда-то я думала, что ее так и зовут – Нино. Но мама рассказала, что Нино – это ее мужчина (муж? – переспрашивала я; мужчина, – отвечала мама). К нему все ходили на ежевичку – за ежевичным самогоном. Рассказывали, что Нино закрывал двери и окна, чтобы все дышали внутрь, быстро становилось жарко, запотевали стекла, ежевичка шла бодро, танцевали иногда, а когда темнело, баба Нино начинала петь – низким грудным голосом, закроешь глаза, не поймешь, кто поет, мужчина, женщина, – может, сам дом, пропитанный ежевичным духом. Но накрывало это пение всех как водой, закрывались глаза, тяжелели ноги, кто-то потом божился, ей-ей, как будто на грудь сел кто – и надо было только дотерпеть; если дотерпеть до конца, то с последним звуком уходила не только песенная тяжесть, но вообще вся – мужики ходили к Нино как на причащение. Потом он умер, исчез или ушел. Мужики еще какое-то время по привычке ходили в дом на окраине, а потом перестали. Кто-то сказал, что баба Нино иногда поет одна. Кто-то – что может заговорить болячку какую. И началось – ведьма, разговаривает с мертвыми, привороты, яды и гадания.

Мы с Кариной проходили мимо дома бабы Нино, когда направлялись в лес. Я всегда старалась обходить его по дальней стороне дороги, а лучше – через соседний двор. Карина смеялась, толкала меня к забору ее дома и говорила, что когда-нибудь обязательно к ней зайдет.

– Ты… что?

– Сходила. – Она рассмеялась.

– Без меня?

– Так ты бы и не пошла.

Земля еще была холодная, я огляделась и села на выпирающие корни дерева.

– Ну что, готова? – Карина приподнялась на локтях и посмотрела на меня этим своим взглядом.

– Ну давай уже.

И она рассказала. Я не помню все, потому что, пока она говорила, мне хотелось то ли рассмеяться, то ли заплакать, – скреблось что-то в горле, поднималось по переносице. Было что-то там про птиц и их бессмертные души. И если убить птицу…

– Что тогда?

– Не знаю. – Карина наконец отвела взгляд, и я выдохнула. – Наверное, ее можно поймать.

– И съесть?

– Ага, с макаронами на обед.

Мы обе засмеялись.

Карина встала и отряхнулась, на джинсах осталось мокрое пятно от травы. Я еще смеялась, когда она отошла куда-то в сторону и вернулась с коробкой. Она аккуратно сняла крышку и протянула мне. Я заглянула внутрь. Там на спине лежала птица, вся серая, только на груди рыжеватое пятно. Маленькая, с кулачок.

– Это что?

– Зарянка. Видишь, грудка оранжевая. – Карина положила коробку мне в ноги и аккуратно провела пальцем по перьям птицы. Та шевельнулась.

– Живая?

– Пока да, я ее вытащила у пса Антоновых прямо из пасти. Слюнявая вся была.

– И чего?

– Думаю, он ей перекусил что-то важное. Скоро помрет.

Я осторожно коснулась ее клюва.

Она лежала маленьким чуть теплым комком, так и не скажешь, что живая. Птица шевельнула лапой.

– Ну что, лечить будем? – спросила я, вспомнив птенца из нашего первого лета.

– Добить надо, – сказала Карина, – и на душу посмотрим.

Кажется, я вскочила. Мне бы хотелось, чтобы я вскочила и ушла с зарянкой. Может быть, я бы ее вылечила. Назло Карине, бабе Нино и нашему первому птенцу. Назло или в память. Но на самом деле я, конечно, осталась. И вместо того, чтобы кричать, говорила шепотом:

– Почему я?

– Потому что это должна быть девственница. – Карина смотрела на меня сверху вниз, не моргая потемневшими глазами. – Так Баба Нино сказала.

– Но ты, – я не закончила, и она рассмеялась. – Когда?

– Не спрашивай пока ничего, хорошо? – Карина запустила руку в волосы, от влажности они распушились, и она сама вдруг стала похожа на зарянку в коробке.

Мне бы хотелось, чтобы все прошло тише и спокойнее, мне бы хотелось, чтобы если уж это случилось, то пусть бы случилось ритуально, трепетно. Но я смеялась. Карина сказала, что птица все равно скоро умрет.

Я смеялась.

Карина закрыла коробку, положила на землю.

Я смеялась.

А потом с трудом подняла бревно, притащенное Кариной из леса, и опустила на коробку с зарянкой.

В ноябре сложно найти точку отсчета – все сливается в одну большую серую воду, как в стаканчиках на уроке изо. Просыпаешься в серой воде, живешь день в серой воде, засыпаешь в серой воде. И все время кажется, будто спина мокрая, а пришлось влезть в кофту.

Я проснулась в темноте. Воспоминание о ее дочери жило где-то на самом краю моего поля зрения: если резко обернуться, наверняка поймаешь. Но я не хотела оборачиваться, я не делала резких движений с маминой смерти. Но как похожа, маленькая птичка.

Ноябрь весь будто скроен для меня сейчас.

Я помню, как засыпала в детстве в поезде, – куда мы ехали? Я лежала у кого-то на коленях, – но у кого? Помню холод, меня накрыли курткой, от которой пахло сигаретами и мокрой кожей. Я подрагивала, и чем больше погружалась в сон, тем сильнее зябла – кровоток, что ли, замедлялся, как у ящерицы, – нельзя спать, чтобы не замерзнуть, но, если решишь заснуть, все равно не сможешь, натянутся ниточки холода и не дадут упасть в темноту. Так и живи на этой границе сна и не сна.

– Марина, как вы себя чувствуете?