Кафе смерти полностью

Это Катя, учительница физики, для детей Екатерина Михайловна, а еще Катюша. У всех прозвища как прозвища, трудовик у них Алкозельцер, Елена, которая математик, – коза, за несчастную фамилию Козоева, а эта – Катюша. Наверное, потому что говорит тихо, мышка мышкой, волосики серенькие, глаза светлые, сама из университета только что. Я тоже такой была. Мне прозвища еще не дали, я вообще не уверена, что они меня замечают.

С Катей мы выходим покурить на большой перемене. Дети ходят за стенку около футбольного поля, думают, никто не знает, а мы – к запасному входу, у Кати ключ. Пальцы тоненькие, и в них тонкая сигарета с дурацким шариком. Она его щелкает, и начинает еле слышно тянуть ментолом. Я и не думала, что такое еще курят, – так ей и сказала, когда мы познакомились. Отобрала раз у девятиклассницы, так и подсела, говорит.

Она единственная не стала спрашивать меня, что я здесь забыла. Может, потому, что не знает ничего. Или, наоборот, знает.

Когда мы познакомились, было жарко. Смотришь вдаль, щуришь глаза, а над дорогой воздух рябит. Курить не хочется в такую жару, но все равно куришь. Я Марина. Щелк. Ого, не думала, что такие еще бывают. И потянуло ментолом.

– Вы новый учитель?

– Нет, лаборант. – Я ждала ее реакции, но она молчала. – Курят здесь обычно?

– Нет. – Она сделала паузу. – Но у меня ключ.

Один перекур в день, две сигареты, пять дней в неделю. У Кати две юбки – серая и черная – и одна помада, которой она красит губы в короткий день перед праздниками. По пятницам ее забирает лысый мужчина – она никогда не рассказывала, кто он ей, а я не спрашивала. За день я успеваю помыть шестьдесят пробирок. Раз в две недели кто-то обязательно устраивает пожар. Раз в месяц заполняю бумажки на расходники и оставляю на столе у директрисы. Перекур – пять минут, работы – два часа, дорога – еще два. И главное – я занята каждый день. Сегодня Катя в серой юбке, и наши пять минут почти закончились.

– Марина, у вас все в порядке? – Катя тронула меня за рукав.

– Нет.

Тут прозвенел звонок.

Катя быстро затоптала сигарету, кинула мне ключ и, бросив через плечо занесите потом, побежала по коридору. Я закрыла за ней дверь.

Мне нравится подсобка у кабинета химии, когда в ней никого нет. Это единственная учительская с окнами. Чайник на полу, иначе провод не дотягивается, раковины со слезающей эмалью, три стула и все разные, колбы с кристаллами девятиклассников, стопки тетрадей. Если закрыть глаза, то можно представить летний желтый свет, который ложится четырьмя ровными прямоугольниками прямо на пол. Я попыталась сосчитать количество наших перекуров с Катей с того дня, как мы встретились с Карининой дочерью, – сколько раз уже прошли выходные, три или четыре? Первую неделю я почти не спала, а сейчас уже почти убаюкала себя обратно. Я выключаю голову, я останавливаю кровотечение. Спячка – это не совсем сон, это скорее оцепенение, лемуры могут делать один вдох за десять минут (чей голос говорит это в моей голове, Славочкин?), во сне мозг активен, он продолжает скрипеть и обрабатывать информацию, в спячке активности почти нет. Как хорошо – открыть шкаф, закрыть шкаф. Хорошо смотреть, как желтые прямоугольники света подрагивают на полу. Хорошо – губкой вправо, губкой влево. Хорошо медленно стягивать перчатку палец за пальцем. Я уже почти не помню, как она выглядела, ее девочка. Она просила денег. Я сидела на диване. В ноябре свет не желтый, свет белый, стерильный, как шестьдесят чистых пробирок в шкафу.

– Ты как? – Отец присел на корточки у дивана. – Ну-ка, повернись. – Он потянул на себя наволочку.

– Так себе.

– Она разговаривает. – Он тронул ее лоб, рука мягкая, прохладная.

Ри открыла глаза. Марина смотрела куда-то ниже ее лица, на шею.

– Что там? – Ри провела рукой по своему плечу.

– Родинки.

Приходил врач. Оказалось, уже не в первый раз. Говорил с ней как с маленькой, померил температуру, засунул в рот деревянную палочку, и от этого шершавого на языке тут же по всему телу пробежало отвращение, – в конце похлопал по щеке и ушел поговорить с мамой. Ри хотела его поправить, но все вдруг стало таким тяжелым – руки, язык, одеяло, – что она смогла только откинуться на подушки.