Кафе смерти полностью

Полотенце потом точно так же отпечатывалось на Марининых ногах. Петухи утром кричали громче обычного, солнце разливалось по пляжу оливковым маслом. Казалось, что с приездом Марины время пошло ровно с того места, в котором они расстались, – там, где не было ни Кирилла, ни даже Риши.

Но каждый день она возвращалась домой и в ту секунду, когда в замке поворачивался ключ и начинала лаять соседская собака, на Карину опускался стыд. Стыдом наполнялось все тело, стыд сочился сквозь поры, – казалось, стоит только кому-то вдохнуть рядом и все станет ясно, – но Риша обнимала ее живот и ничего не чувствовала. Тогда стыд оставался, но сквозь него прорастали нежные зеленые стебельки.

Звонок прокатился по двору, потом еще раз. Для Кирилла рано. Карина вышла во двор. В сумерках листья на деревьях казались темно-синими, под цвет неба. Соседская собака прошмыгнула тенью через дыру в заборе между их участками. Нижний замок, верхний – Марина.

Протянула ей стопку книг. Тело – стыд. Задержать дыхание, обернуться – дверь в дом приоткрыта, и оттуда высунулась Ришина голова. Карине показалось, что она заглотила сумерки и теперь не может говорить, сумерки были холодными и солеными, как ночное море. Она посмотрела Марине в глаза, попыталась вдохнуть, еще раз, и еще. Кажется, Марина что-то спросила, а она что-то ответила. Наконец стало тихо.

– Завтра, – Карина услышала себя со стороны, – завтра я ее приведу, возьму с собой.

А на следующий день Марина уехала.

Не выдержала и вместо гостиницы поехала сразу к дому.

Риша всю дорогу крепко сжимала ее ладонь, но молчала. Иногда только спрашивала, где папа. Где папа? Где папа? Карина вздрагивала, отгоняла от себя картинку: рельсы, рельсы, уходящие в горизонт. Рельсы, рельсы, шпалы, шпалы, едет поезд запоздалый. Водила вечером ладонями по Ришиной спине. Чемодан полупустой, один на двоих, трещит колесиками, падает в асфальтовые ямы. Одной рукой тащить Ришу, другой чемодан неудобно, волосы на лице, липнут к губам, все жирное после поезда, опустила голову вниз, вдохнула, пахнет потом. И снова стыдом. Адрес Карина выучила наизусть еще четыре года назад, когда мама ей все рассказала.

Обычная панелька, серые бетонные швы, гофрированные стенки на балконах, велосипеды колесом наверх. Какое окно – ее? Карина прикинула – должен быть пятый этаж, отсчитала ряды. Темные стекла, ни велосипеда, ни даже горшка с цветком. Риша потянула ее за руку:

– Мам, хочу в туалет.

– Сильно? – Посмотрела вниз, голова в петухах, резинка почти сползла с хвостика.

Риша кивнула.

– Ну пойдем. – Карина оглянулась на балкон.

Что-то мелькнуло. И тут же внутри щелкнул электрический разряд. Нет-нет-нет – зачем же она приехала? Вручить в руки, сказать: забирай, знаю же, что хочешь, я украла, укрыла, никому ничего не сказала. Птицу не смогла убить, а оно вот как срикошетило.

– Побежали! – Она схватила Ришу за руку и повлекла за собой. – Скорей! Русалочка ожила!

– Какая русалочка? – Риша упиралась.

– Да вон там!

Деревянная фигура с длинным зеленым хвостом на детской площадке слегка качнулась. Карина зажмурилась и потянула Ришу за собой. Та взвизгнула и побежала.

После той ночи Карина чувствовала себя попугаем в клетке, на которую набросили темное покрывало. Вспышками случались мысли – ехать в Москву.

Найти Марину.

Найти дом.

По ночам она то ли проваливалась в короткий сон, то ли галлюцинировала, но всегда одно и то же – рельсы, рельсы и гудок поезда. Кирилл в свете фонаря на платформе казался кем-то вроде божества. Сначала он говорил тихо:

– Нет, Карина, – говорил как собаке. – Нет, нельзя.

Почему ты просто не можешь оставить все, как есть? Они от нее отказались, они не семья, мы семья. Нельзя, Карина, брось. Нельзя.

Риша тоже стояла на платформе. С каждым днем эта сцена темнела, Карина пыталась возвращать себя к этой ночи, но воспоминания заливало черной гуашью.

– Нельзя! – Кирилл резко поворачивается и падает. Падает?

Карина держит Ришу на руках, сбегает по лестнице, бежит вдоль платформы в другую сторону. Поезд приближается. Поезд?

Карина открыла глаза – белый потолок, волосы Риши щекочут шею. Тепло от ее коленок, упирающихся в бок.

Пахнет молоком и шоколадом.

К «Пятерочке» приходят умирать голуби. Они стоят под вентиляцией, опустив головы, пока еще могут, а потом сползают на асфальт. Но сегодня пусто. Только воробьиный куст мельтешит и щебечет. Таксист поет, разгружая багажник. Маленький белый пес не хочет идти по снегу, хозяйка тянет его за поводок. А небо голубое, упругое, прозрачное, как желе.