Есть такие отношения, которые я отчетливо ощущаю, но познать которые не в состоянии. Хватило бы погрузиться хоть немного глубже, но именно тут подъемная сила столь велика, что я, пожалуй, поверил бы, что нахожусь в самой глубине вод, если бы не чувствовал потоки под собой. Так или иначе, я оборачиваюсь наверх, и оттуда на меня падает тысячекратно преломленное сияние света[122].
Нырнуть как можно глубже, а затем повернуться обратно, к «сиянию света» – так он думает, а затем прибавляет: «И все-таки я ненавижу все, что наверху»[123].
Но в действительности роман устремляется глубже. Достигший самого дна Карл появляется в отрывке, датированном августом 1914 года, то есть написанном в то время, когда Кафка уже работал над «Процессом». Этот текст назван «Отъезд Брунельды».
В самые ранние утренние часы, чтобы никто не заметил, Брунельду общими усилиями спускают по лестнице и усаживают в коляску. Гору плоти накрывают серой тканью. Карл везет телегу, которая в любой момент грозит рассыпаться под невероятной тяжестью. Робинсон и Деламарш пропали, Карл в одиночку катит по дороге укрытую ношу. Встречные прохожие думают, что он везет какой-то хлам, а может – мешок картошки. Местность становится все более убогой и мрачной по мере приближения к цели – «заведению под номером двадцать пять», вероятно борделю. Карл там то ли мальчик на побегушках, то ли сутенер, то ли доверенный. Местонахождение этого заведения описано так: «Все казалось засаленным и мерзким, будто со всем этим обращались кое-как и теперь никакая уборка уже не вернет дому первоначальной чистоты».
Здесь, в апогее отвратительного, Кафка обрывает текст.
И все-таки пару недель спустя, в начале октября 1914 года, Кафка берется за новую главу, которой Брод в первом издании романа дал название «Оклахомский летний театр».
О смысле этой главы много спорили. Одни разглядели в ней утопию спасения, другие – пародию на спасение; одни – продолжение полного разочарований движения вниз, а другие – великий поворот, путь наверх.
Макс Брод рассказывает:
Из разговоров [с ним] я узнал, что настоящая неоконченная глава о «летнем театре в Оклахоме», начало которой Кафка особенно любил и очень трогательно зачитывал, должна была стать заключительной и звучать утешительно. В загадочных выражениях Кафка с улыбкой намекнул, что в этом «почти безграничном» театре его юному герою словно по райскому волшебству предстояло вновь обрести профессию, свободу, поддержку, даже родину и родителей[124].
Этому противоречит дневниковая запись от 29 сентября[125] 1915 года: «Россман и К., невинный и виновный, в конечном счете оба равно наказаны смертью, невинный – более легкой рукой, он скорее устранен, нежели убит».
Если Россману было уготовано сгинуть, то, как заключили некоторые, летний театр следует понимать как представление в царстве смерти.
Но мало что говорит в пользу этого, потому как мы по-прежнему остаемся в реалистическом нарративном пространстве, созданном прежними главами, с плавными переходами в сновидческие [сферы]. Разрыв и вправду есть, но не на стилистическом уровне, а на уровне действия. Разорвана событийная привязка к эпизоду с Брунельдой.
Мы обнаруживаем Карла на углу улицы за изучением плаката с по-ярмарочному крикливой надписью:
