Сегодня с шести утра и до полуночи на ипподроме в Клейтоне производится набор труппы для Оклахомского театра! Большой оклахомский театр зовет вас! Только сегодня, только один раз! Кто думает о своем будущем – наш человек! Приглашаются все! Кто хочет стать артистом – спеши записаться! В нашем театре всем найдется дело – каждому на своем месте! Решайтесь – мы уже сейчас поздравляем вас с удачным выбором! Но поторопитесь – оформиться надо до полуночи! Ровно в двенадцать прием будет закончен, раз и навсегда! Горе тому, кто нам не верит! Вперед, в Клейтон!
Предложения оглушают, каждое оканчивается восклицательным знаком. Рекламируется уникальная возможность: нужны все, а кто ею не воспользуется, рискует упустить главный шанс в своей жизни. Кандидатам не выставляется никаких предварительных условий. От них требуется только забота о собственном будущем.
Воззвание звучит в почти религиозном тоне, словно речь идет об обращении, о перерождении, спасении души. Реклама, призыв и даже предостережение: «Горе тому, кто нам не верит!»
Между тем Карл уже давно живет в Америке, а потому привык к рекламным плакатам. Он перестал им верить. Но все-таки эта афиша «была еще неправдоподобней, чем обычные объявления». Именно поэтому она похожа на послание из другого мира. Обещание спасения, благая весть, которая хотя и звучит сомнительно, но привлекает того, кто готов поверить. В пользу этого говорит и то, что об «оплате» не сказано ровным счетом ничего. Карлу, который остается крепким реалистом, это сразу бросается в глаза. «В артисты никто не рвался, – думает он, – но каждый, естественно, хотел получать за работу деньги».
Желание Карла «наконец-то отыскать возможность начать приличную карьеру» оказывается сильнее скепсиса. И вот он садится на поезд и едет в сторону ипподрома Клейтона.
Уже на подходе его встречает оглушительный рев труб. Сотни женщин в костюмах ангелов с приклеенными крыльями стоят на постаментах и изо всех сил дуют вразнобой. Это адски ревущее приветствие адресовано тем немногим, кто приехал. Среди трубящих ангелов Карл, к своему изумлению, замечает старую знакомую – Фанни. Это похоже на сновидение, когда в незнакомом внезапным проблеском обнаруживается знакомое. Карл говорит, что она плохо трубит, и просит инструмент. И дует он так замечательно, что к его игре начинают прислушиваться остальные. Он разом оказывается в центре всеобщего внимания. Таким образом, сцена начинается для него хорошо. За этим следуют процедуры непосредственного трудоустройства.
Некто, представившийся заведующим кадрами, просит подтверждающие документы. У Карла их нет, и он пугается, что дело для него на этом и закончится. Но, как ни странно, здесь бумагам не придают особого значения. Карла отправляют дальше, в другие канцелярии, занятые приемом новых сотрудников: для каждой категории работников предназначаются отдельные приемные пункты, под которые переоборудовали букмекерские конторки. Карл записывается в инженеры, потому как именно этой профессией он когда-то хотел овладеть. Его окидывают недоверчивым взглядом, ведь он «очень уж плохо одет да чересчур молод» для инженера. Карла направляют из одной категории в другую, потому что мы, очевидно, имеем дело с высокодифференцированной системой, в которой всякому найдется наиболее подходящее место. Карл проходит сквозь систему, и везде его уверяют, что, в принципе, ему всегда найдется работа, но не в этом отделе. Наконец он прибывает в последний пункт – бюро для «школьников-европейцев». И снова Карл оказывается перед трибуналом, правда на этот раз все проходит дружелюбнее.
Он считает, что нашел «последнее прибежище», и снова, будто во сне, ему кажется, что он встретил старого знакомого – бывшего преподавателя из реального училища. На отсутствие бумаг и здесь не обращают особого внимания, но, быть может, только оттого, что, как думает Карл, быть школьником из Европы – «обстоятельство настолько постыдное, что каждому, кто себя таковым называет, можно сразу и поверить».
Своего настоящего имени Карл называть не хочет, ведь, как он говорит самому себе, его сначала придется снова заслужить. И потому он называет имя, которое ему дали на последнем месте работы, то есть у Брунельды в борделе: Негро. Это имя появляется на огромном табло, где оно видно всем: «Негро, технический персонал».
