Поскольку я люблю тебя (а я тебя люблю, непонятливое ты существо, и как любит море крохотную гальку на своем дне, так и моя любовь затопляет тебя всю, – а для тебя такой галькой да буду я, если дозволят небеса), поскольку я тебя люблю, я люблю весь мир, а весь мир – это и твое левое плечо (нет, сначала было правое), и потому целую его, когда мне заблагорассудится (а ты, будь добра, чуть приспусти на нем блузку), но и левое плечо тоже, и твое лицо над моим в лесу, и твое лицо под моим в лесу, и забвение на твоей полуобнаженной груди. И потому ты права, когда говоришь, что мы были тогда одно, и тут мне страх неведом <…>. Но вот между этим дневным миром и тем «получасом в постели», о котором ты однажды презрительно написала как о «мужской заботе», для меня зияет пропасть, преодолеть которую я не могу, – а может быть, и не хочу. Там дело сугубо ночное, во всех смыслах ночное; а здесь целый мир – мой, я им владею, и неужели я должен теперь вдруг перепрыгнуть в ночь, чтобы и ею еще раз овладеть? Да и можно ли чем-то еще раз овладеть? Не значит ли это его потерять? Здесь я владею миром – и вдруг должен перенестись туда, а его оставить в угоду неожиданному чародейству, ловкому фокусу, камню мудрецов, алхимии, колдовскому кольцу. Прочь, прочь – я ужасно этого боюсь!
Тут весьма ясно сформулировано, что для него сексуальность превращается в страшную ночь – как раз в том смысле, в котором несколькими годами ранее во времена отношений с Фелицией он записал в дневнике: «Коитус как кара за счастье быть вместе».
Кафка ценил естественное или то, что таковым считается: вегетарианская диета, свежий воздух, тщательная забота о теле, никакого алкоголя, ничего, что может пьянить. Сюда же относится и отвращение к любой искусственности, к наигранности в поведении, а также избегание напыщенности и витиеватости в речи.
Но почему его отталкивала сексуальность? Как раз в этом пункте становится ясно, что для него все дело в дисциплине, духовном контроле и обуздании естественного. Он называет это «чистотой».
Для него удача и счастье, когда естественное соединяется с духовным, когда человек перестает быть только жертвой естественного, как бывает в болезни и смерти. Но именно так он собственным телом ощущал сексуальность – словно некий приступ. Он довольно подробно описывает Милене соответствующую первосцену[315] – тот уже упоминавшийся эпизод с девушкой из магазина, на которую он смотрел из окна и с которой установил зрительный контакт, а затем они отправились в почасовую гостиницу. По его словам, тогда он был «счастлив», но «счастье это заключалось лишь в том, что вечно бунтующая плоть наконец-то угомонилась»[316]. Пойдя на поводу у желания, он унизительным для самого себя образом дал разрядку влечению. И как раз желание оказывается сговором против лучшей части его самого, против того, что составляет его духовную часть. Тогда он был рад, что «все не стало
Это происходит с ним приступами. Но после он испытывает отвращение перед донимающим его стремлением «к маленькой, вполне определенной гнусности, к чему-то слегка отвратному, тошному, грязному; даже и к лучшему, что я здесь получал, примешивалась частица этого, слабенький скверный запашок, немножко серы, немножко ада»[318].
