Он вполне серьезен, и все-таки можно расслышать нотки самоиронии. Он намекает на просвещенческий вердикт, которым сексуальность была «демонизирована», и в этом смысле упоминание «серы» и «ада» звучит несколько насмешливо. Но самоирония не может скрыть того, что сексуальность для него остается чем-то нечистым, в случае если она не проникнута духом, то есть если она не сублимирована[319]. Он притязает на то, чтобы хранить единство духа и природы достойным человека образом. «Грязь», согласно Кафке, возникает в том случае, когда естественное влечение становится слишком сильным, не будучи при этом проникнуто духом. Грязь пугает его и притягивает, и тем больше пугает, чем больше притягивает.
Все же он стремится избежать плена желания. Свободы можно достичь, лишь оказавшись по ту сторону желания, и это свобода для любви. Желание хочет обладать, использовать, потреблять. Любовь позволяет другому быть и радуется ему, радуется тому, что он есть. Только тогда появляется толика «воздуха, каким дышали в раю до грехопадения»[320].
Для Кафки есть два пути, чтобы сбежать из тюрьмы неприкрытого желания: любовь и писательство.
Любовь, согласно Кафке, особым образом связана с взглядом, с видением как духовной способностью хранить дистанцию в близости. Поэтому любящий взгляд тоже играет важную роль в уже процитированном описании счастливых моментов, пережитых в венском лесу.
Второй способ освободиться из плена желания – писательство: «Оно позволяет вырваться из рядов убийц, постоянно наблюдать за действием. Это наблюдение за действием должно породить наблюдение более высокого свойства»[321].
В другом месте говорится, что даруемое творчеством счастье заключается в том, чтобы привести «мир к чистоте, правде, незыблемости»[322]. Дух проницает все темное, охваченное влечением, загадочное и посредством речи выводит на свет. Чистота оказывается при этом не на стороне предмета, а на стороне его представления. Только здесь впервые достигается та удивительная свобода, которую так легко утратить в рукопашной схватке действительности, когда находишься в рядах убийц. Писательство, когда оно удается, – это внятное представление жизни во всей ее невнятности.
После приятной встречи в Вене Кафка начинается мечтать о жизни с Миленой. Однако связь с Юлией еще не до конца оборвана. Юлия борется за него, и он ужасается собственной жестокости. Милене свое отвращение к Юлии он описывает так:
Но едва лишь речь опять зашла о главном – долгие минуты девушка рядом со мной на Карловой площади дрожала всем телом, – я только и мог сказать, что рядом с тобою все прочее, даже оставаясь само по себе неизменным, исчезает и превращается в ничто. Она задала свой последний вопрос, перед которым я всегда был беззащитен, а именно: «Я не могу уйти, но если ты меня отошлешь, то я уйду. Ты отсылаешь меня?» Я ответил: «Да»[323].
Но Юлия не дает себя отослать. Дело доходит до борьбы, в ходе которой Юлия отзывается о Милене «недобрыми словами», «за которые я хотел и должен был ее побить»[324], – пишет он, испытывая одновременно злость и чувство вины. Разрыв произошел и со стороны Юлии.
Теперь он решается яснее сформулировать Милене свои желания и надежды. Могут ли они жить вместе? Впрочем, теперь становится ясно, что Милена вовсе не собирается уходить от мужа, хотя и страдает с ним: «Ты его тоже не предавала, потому что любишь его, что бы ты ни говорила, и если мы соединимся (спасибо вам, плечи!), то на ином уровне, не в его сфере»[325].
