И все-таки так уж аккуратно эти сферы друг от друга отделить не получится. В конце концов Кафка советует Милене хотя бы некоторое время пожить отдельно от Эрнста Поллака, о котором в прежних письмах он писал уважительно, но которого он между тем стал видеть в мрачном свете. Милена терзается вопросом, почему Поллак совсем не помогает ей и почему она, несмотря на это, так крепко за него держится? Он не упрекает ее за это, но находит в этом повод снова проявить изобретательность в деле самоуничижения. Как он пишет, между Миленой и ее мужем явно происходит что-то такое, что для него остается недосягаемым, как и для всякого, кто, как и он, находится гораздо ниже и едва ли может оттуда что-нибудь разглядеть. Но затем он дает этому самоуничижению неожиданный поворот. Он не только ниже, но и выше ее. Милене придется – как он пишет далее – не только спуститься вниз, но и подняться, ей нужно «неким сверхчеловеческим усилием вознестись над собой»[326], чтобы достичь его. Впрочем, выше ли, ниже ли ее, но Кафка выставляет себя в таком свете, что оказывается обращенным к ней требованием отказаться от твердой почвы под ногами.
Позднее это разглядела и Милена. Она пишет Максу Броду:
Но я обеими ногами накрепко вросла в эту землю и не могла покинуть мужа, и, пожалуй, я была слишком женщиной, чтобы пойти на такую жизнь, ведь я понимала, что она потребует самой строгой аскезы до конца дней. Но есть во мне и неодолимая, даже неистовая тоска по жизни другой, чем та, которую я веду и которую, вероятно, всегда буду вести, – тоска по жизни с ребенком, по очень земной жизни. И это, пожалуй, в моем случае восторжествовало надо всем остальным: над любовью, над любовью к полету, над восхищением и снова над любовью[327].
К концу июля 1920 года стало ясно, что Милена, при всех внутренних терзаниях, останется с мужем, а Кафка начинает постепенно отдаляться. Они встретились еще раз 14 и 15 августа в Гмюнде – городе, который располагается на равном удалении от Вены и Праги. Он пишет, имея в виду Милену: «В этот день мы говорили и слушали друг друга, часто и подолгу, как незнакомые люди»[328].
В письмах Кафки после встречи в Гмюнде усиливаются самоупреки: «Я грязен, Милена, бесконечно грязен, оттого и поднимаю такой шум насчет чистоты»[329]. Кроме того, приступы отчаяния: «Ты для меня нож, которым я копаюсь в себе»[330]. Зато теперь он позволяет себе недоброжелательность в адрес Эрнста Поллака: «Вся тайна вашего неразрывного союза, эта неисчерпаемо обильная тайна выливается у тебя снова и снова в заботы об его сапогах»[331].
Но в отличие от того, что некогда было с Фелицией, связь с Миленой не обрывается. И хотя они перешли на «вы», им удалось сохранить настолько доверительные отношения, что год спустя Кафка вручил ей свои дневники.
Время, проведенное с Миленой, Кафка отразил в маленькой истории, написанной поздней осенью 1920 года:
