Они пробили первых четыре вала и поплыли рядом. Сзади оставалась белая полоска с темными пупырышками отдыхающих и торгующих, далее над ней оливковой зеленью поднималось взгорье, утыканное длиннющими и совсем почти лысыми пальмами. Саша плыл аккуратными, академически четкими гребками. Он даже поймал ритм: где-то слева кто-то что-то громко отсчитывал по-немецки. А Сергей пробовал то так, то эдак. Ох, и хорошо они тут живут. Хоть и с неграми.
— Тамара права. Возвращаться некуда. Я же микробиолог, и не последний был спец, можно сказать, гомункула в пробирке выращивал. А теперь в Академгородке действительно пол института на тундровые зверосовхозы работает. — Он приостановился. — Осторожно, медуза.
Маленький серенький комочек. Словно тень, сразу и не разглядишь. Они какое-то время просто полежали на спине, следя за игрой мелких крикливых чаек, потом постояли столбиками, качаясь на медлительных, пологих, словно синькой подкрашенных волнах, и потихоньку направились к берегу.
— Сейчас иногда Дом ученых снится. Наш холл с деревьями и вечно пустым фонтанчиком. За окнами зима, а в лианах воробьи чирикают.
Они вышли на песок, Саша что-то резко ответил набежавшим мальчишкам-мексиканцами с колой, пивом и сувенирами. Те отошли и с безопасного расстояния начали ответно грубить.
— А я вот городок никогда не любил. Вернее, не сам городок, а наших городковцев. И с радостью эмигрировал из него в Россию. Даже нет, в великий Советский Союз.
— Объясните.
— Ну, есть, вернее, было такое понятие: «поселок городского типа». А наш Академ, он — «Village типа city». Ну не Россия он, не суть ее.
На понимание Сергей и не рассчитывал.
О! Тамара и Лариска красиво расставили в центре настила какие-то многочисленные баночки и корзиночки с «русской закусочкой»: специально для дорогого гостя пекли ватрушки с творогом и пирожки с капустой. Тут такого нет. Как и гречневой каши. Саша вздохнул: «Сейчас бы окрошечки!» — «А с чем прикажете? С пепси вместо кваса?» — «Можно безалкогольное пиво…» — «Бр-рр! ладно, вы обсыхайте, теперь мы окунемся». Скинув шляпки и очки, женщины пошли по горячему песку к прибою и солнцу. Встречный свет физически ощутимо огибал контуры их тел, и от смуглого абриса Ларискиной спины лучи густым потоком давили и залепляли Сергеевы глаза, щекотали губы. Что там Саша спросил про его свободное время?
— Мы с удовольствием приняли бы вас как-нибудь вечером. Чтобы и дочка по-русски поговорила.
— И мы с удовольствием!
— В принципе, тут недалеко. Отсюда — вон туда, десять километров. И трасса прямая, вернее это даже почти проспект, только дома с одной стороны, отсюда без единого поворота.
— Так ведь тогда можно трусцой бегать. К морю-то. Искупался и назад.
— Даже и не думайте: дома почти все негритянские. Белым здесь можно только в автомобиле. И днем. Пешком никто здесь не ходит, что вы! А наш номер 1908. Легко запомнить: в тот год Тунгусский метеорит упал. Мы полдома снимаем, а полдома венгры.
Один мужчина горячее вино, а другой минералку, подняли за милых и мокрых дам. Дамы, из-под прилипших купальников которых по покрывалу расползались темные пятна, неудачно отшучивались о их не гусарском виде, и не восьмом марте, и… были довольны. Сергей отмяк, ел и нахваливал, смешил и каламбурил, в лицах вспоминал студенчество, в меру подкалывая тоже оттаявшую Лариску. Тамара хохотала так, что соседи, тоже, поди, немцы, вздрагивали и замирали с полными ртами. Даже грустный и аккуратный Саша временами тоже мелко хихикал. А что оставалось? Первый приступ не прошел. Ну, так и не отступать же. Окунулись напоследок: полдень, солнце высоко, дальше белым загорать лучше не надо, они и так тут последние остались промеж цветных. Ну, уж, это как скажут опытные люди, так неопытные и согласятся. А на послезавтрашний вечер они принципиально договорились: «На всякий случай, это наш мобильный телефон» — «Это мой гостиничный» — «А это мой». Лариска сощурилась, и визитку чуть-чуть придержала пальцами. Ну-ну-ну… Как это сказать по-русски? Не мытьем так катаньем. Только что здесь значит «катанье»?
Иногда счастье зависит от того, насколько близок к твоему номеру лифт. А если он почти напротив, и пока одна кабина пролетает вверх, вторая как раз опускается сверху, то — ты самый везучий из везучих. Дверь в его гостиничный номер так и осталась приоткрытой. Видимо где-то ждали ее хлопка, но это могло и должно было сработать на дилетанте. А Сергей был ветераном. «Участником». Конечно, четыре дня войны не такой уж и большой боевой опыт, но шок, который хоть раз пережил человек, которого всерьез пытались убить, останется с ним навсегда. После этого шока, в нужный момент словно из-за спины некто вкладывает тебе в череп холодную руку, и резким рывком черной рукояти рубильника разом обесточивает логику рассуждений, врубая на полную инстинкты. Логика, угасая, только слабо лепечет оправдания вслед творимым тобой событиям, в то самое время, как ты на продавивших нижнюю губу клыках чувствуешь собственную кровь и предельно растопыренными когтями бесшумно и зло раздвигаешь тростниковые заросли.
