даже тогда, когда Торрингтон-сквер превратится в коралловый риф и в том месте, где была когда-то ваша спальня, заснуют туда-сюда косяки рыб. А может, случится так, что со временем лес отвоюет городской асфальт, перегородки зарастут травой и в ней закопошится всякая живность, запрыгает на мягких упругих лапах зверье – разные вомбаты, бурундучки, мыши полевки… Чего только не бывает! Поэтому, возвращаясь к вашей биографии, я скажу так: окажись я за столом в гостиной миссис Вертью Тебз, я бы не упустила момент – едва со стула поднялась немолодая женщина в черном, вышла на середину зала и сказала: «Я – Кристина Россетти!», я бы не постеснялась – грохнула бы об пол чашку в знак восхищения или, на худой конец, сломала бы перочинный ножик.
У Сэмюэла Джонсона в его «Жизнеописании Грея»1 есть фраза, достойная того, чтобы вынести ее на стену если не каждой домашней библиотеки – это громко сказано,– то уж точно каждой комнаты, где тесно от книг и где люди обычно проводят время за чтением. Вот эта фраза: «…мне доставляет радость общаться с обыкновенным читателем, ибо в конечном итоге это благодаря его здравому смыслу, его не испорченному литературными пристрастиями вкусу судят люди о праве поэта на поэтические лавры: за ним последнее слово, после того как умолкнет суд тонких ценителей художественности и несгибаемых приверженцев науки»2. В этом проницательном наблюдении Джонсона скрыта точная характеристика природы читателя; к тому же оно наделяет особым смыслом – как бы осеняет знаком благоволения мэтра – невинное, хотя и весьма сомнительное времяпрепровождение: ведь чтение книг, поглощая уйму времени, кажется, не оставляет никаких вещественных следов.
Не путайте! – словно отделяя одно от другого, уточняет Джонсон: обыкновенный читатель – это не критик и не ученый. Во-первых, он не так хорошо образован, как они, а во-вторых, природа не одарила его теми щедротами, какими осыпала при рождении этих счастливчиков. Читает он в свое удовольствие, а не ради того, чтобы поделиться знаниями или уличить собратьев в неправильном суждении. Главное же, в отличие от критика и ученого, читатель вечно стремится по наитию, неведомо из какого сора, сам для себя создать нечто целостное: то соберет из обрывочных впечатлений портрет, то набросает черты эпохи, то выведет целую теорию писательского ремесла. Поглощенный чтением, он день за днем словно ткет полотно – пусть оно не очень ладно скроено, местами лежит косо, кое-где просвечивает, как рядно, зато занятие это каждый раз доставляет ему минутную радость оттого, что получается похоже: хочется полюбоваться, засмеяться, поспорить. Да, он торопится, допускает неточности, он враг последовательности – сегодня хватается за стихотворение, назавтра его увлекает какая-то старинная диковинная форма, ему не важно, откуда они, с чем их едят, главное, они ему в строку, складываются в единую картину. Ясно, что высокая критика здесь и не ночевала. Однако если, как утверждает Джонсон, слово обыкновенного читателя берут тем не менее в расчет при окончательном определении поэтических достоинств, если, при всей внешней необязательности и ничтожности, оно не только не тонет в общем хоре голосов, а, напротив, звучит полновесно в заключительном аккорде ценителей литературы, то, согласитесь, слово это, видимо, стоит подхватить, развить и записать.
Это эссе ранее публиковалось на русском языке (
На английском языке эссе впервые опубликовано в 1929 г. издательством «Хогарт Пресс».
1
