Такие прирожденные наблюдатели, как Марло, лучше всего чувствуют себя в укрытии. Расположиться на палубе, устроиться в каком-нибудь укромном местечке на берегу Темзы, посасывать трубку и предаваться воспоминаниям – да разве может что-то с этим сравниться? Сидишь себе, покуриваешь, вспоминаешь, философствуешь, пускаешь вслед за табачным дымом восхитительные колечки слов, и они тают в летней ночи, понемногу завораживая всю честную компанию. Марло не меньше капитана уважал товарищей, с которыми ходил в море, зато, в отличие от старшего, видел и их смешные стороны. Он нюхом чуял сухопутных паразитов, прилипал, знающих, как примазаться к старым бывалым морякам, списанным на берег за ненадобностью, и умел мастерски их описывать, до мельчайших подробностей. От его острого взгляда не могла укрыться ни одна человеческая слабость; он любого мог поддеть. Да и табачный дым был ему не помеха – он любил раскрыть вдруг широко глаза и устремить взгляд на какой-то предмет: на лежащую рядом кучу мусора, на портовый причал вдали, на прилавок в магазине, и предмет этот, выхваченный его острым взглядом, как бы вспыхивал в темноте, подобно яркому кончику сигары, и уже не пропадал, запоминался навсегда. Марло знал за собой эту способность и, будучи человеком аналитического склада ума, пытался разобраться, что к чему; говорил: на меня находит. Как-то раз, например, случайно услышал, как офицер с французского судна пробормотал: «Mon Dieu, как время-то идет!», и поразился: «Ничто (комментирует он) не могло быть банальнее этого замечания, но для меня оно совпало с моментом прозрения. Удивительно, как мы проходим сквозь жизнь с полузакрытыми глазами, притупленным слухом, дремлющими мыслями…Однако лишь очень немногие из нас не ведали тех редких минут пробуждения, когда мы внезапно видим, слышим, понимаем многое – всё, пока снова не погрузимся в приятную дремоту. Я поднял глаза, когда он заговорил, и увидел его так, как не видел раньше»8.
Таким образом, все, что он ни рисовал, высвечивалось на темном фоне,– картина за картиной. Прежде всего, разумеется, корабли – разные, в разных ракурсах, на якоре, в бурю, в гавани; потом пошли морские пейзажи: закаты, рассветы, ночное море, море утреннее, море при разном освещении; потом он увлекся зарисовками портовой жизни: запестрели яркие краски Востока, портреты мужчин, женщин, интерьеры, зарисовки быта. Рисовальщик он был классный, настоящий профессионал – за ним чувствовалась хорошая школа: он знал, что нельзя «отступать ни на йоту от того, что видишь и чувствуешь»; при «любом творческом порыве,– писал Конрад,– автор не должен терять голову»9. Именно это мы и наблюдаем на его «полотнах»: посреди буйства красок Марло обязательно оставит неброскую, но точную эпитафию – чтоб не забывали о темном фоне, о грядущем мраке.
Воспользуемся рабочей гипотезой о двух друзьях, живших в душе писателя: комментаторе Марло и художнике Конраде. Как ни плоха теория, но она, при всей ее зыбкости, поможет нам разобраться в том, что за перемена произошла, по словам Конрада, в тот момент, когда он поставил точку в последнем рассказе из сборника «Тайфун»: «Что-то во мне надломилось… Я вдруг подумал, что писать больше не о чем. Ничего интересного в жизни не осталось»10. Посмотрим на это признание писателя с точки зрения отношений двух закадычных приятелей: может, в них что-то изменилось? Представим на минуту: старый сказочник перебирает в памяти рассказанные им истории и с грустью и удовлетворением признается – лучше описать шторм, чем он когда-то это сделал в «Негре с „Нарцисса“», ему вряд ли удастся, да и воздать должное выдержке британских моряков он уже вряд ли сумеет так, как у него получилось в «Юности» и «Лорде Джиме». А рядом на палубе сидит старый болтун Марло и на жалобы приятеля отвечает, невозмутимо посасывая трубку: все мы когда-то стареем, это естественно, пора бросать плавать. Только совсем уж списывать со счетов тяжелые годы морских походов не следует – осталось много воспоминаний. И тут, надо полагать, Марло делает ход конем, подмигнув расчувствовавшемуся приятелю: мол, пусть ты и сказал последнее слово о капитане Уолли и его тернистом пути под звездами, но ведь на берегу остается немало мужчин и женщин, чьи судьбы вполне достойны твоего пера, может быть, не в таком суровом ключе… А если еще представить, что в кают-компании их судна завалялся томик Генри Джеймса и Марло подсунул его приятелю на сон грядущий, то вот вам в руки и доказательство того, почему в 1905 году Конрад написал очень сочувственное эссе о мастерстве Джеймса11.
