Когда мы говорим, что со смертью Томаса Гарди английская литература лишилась своего духовного лидера1, этими словами мы хотим сказать, что никто из современных писателей не может претендовать на это высокое звание – только он один: ему одному должны по праву достаться лавры победителя. Собственно, никто и не сомневается в значимости Гарди: разве что сам писатель – большой скромник и человек не публичный – был бы смущен и даже обескуражен всей риторикой в свой адрес, без которой не обходится ни одна знаменательная дата – даже если это дата смерти. И тем не менее это не пустые слова: действительно, пока Гарди был жив, можно было надеяться, что существует хотя бы один романист, который не уронит высокого достоинства литературы, при котором просто стыдно писать плохо. Такова уж особая природа его таланта – таланта гениального. Но не только в таланте, даже гениальном, дело: заражала его личность – безукоризненность художника, его равнодушие к успеху, скромная жизнь в провинциальном Дорсетшире, без всяких поползновений сделать из литературы карьеру или привлечь внимание к своей персоне. Как художник, он мог вызывать только уважение собратьев по писательскому цеху; как человек – любовь и понимание ближних. Но сегодня речь не о нем, а о его творчестве: о романах, написанных так давно, что, кажется, дальше и быть не может от нынешнего состояния литературы, – собственно, точно так же далек от злободневности, суеты и мелочности был и сам Гарди.
Чтобы проследить его путь романиста, нам придется вернуться на несколько десятилетий назад. В 1871 году Гарди исполнился тридцать один год, он закончил свой первый роман «Отчаянные средства»2, но уверенности в том, что он на правильном пути, у него не было. По его собственным словам, в то время он лишь «нащупывал свой путь к овладению методом»3, он словно находился на развилке: его влекли самые разные устремления, которые он в себе осознавал, но какого они свойства и куда их наилучшим образом направить – этого он тогда не знал. И, читая тот первый роман, мы невольно заражаемся чувством раздвоенности, которое владело автором. Богатое воображение – и сардонический смех. Книжный кругозор – и местечковость. Умение лепить характеры – и при этом полное непонимание, что с ними делать. В общем, ему не хватало техники, и – самое поразительное – в нем глубоко сидело убеждение в том, что человек – это игрушка в руках высших сил, и он был готов, рискуя впасть в мелодраму, эксплуатировать до бесконечности прием случайных, а на самом деле закономерных совпадений. Он уже тогда знал, что роман не забава и не довод в споре, а способ высказать, пусть неприятные, неудобные, но выстраданные впечатления о жизни взрослых людей, мужчин и женщин из плоти и крови. Но самое замечательное в книге даже не это, а тот неотчетливый мощный гул, который, подобно шуму водопада, сопровождает действие. Он и есть первая ласточка могучего таланта, который со временем развернется в полную силу. Уже в этой первой пробе пера видна рука тонкого и вдумчивого любителя природы, который знает не по книгам, как идет дождь, как шумит в деревьях ветер: вот застучали по корням градины дождя, вот упали первые тяжелые капли на свежевспаханную полосу, вот ветер тронул верхушки сосен, вот загудел в кронах дубов, вот засвистел в редкой рощице…– у Гарди всему есть свое точное название. Но природа выступает у него не только в качестве объекта наблюдения – она и та надличная сила, что взирает на потуги человеческие то с сочувствием, то с насмешкой, то с полным равнодушием. Уже в первом романе звучит эта тема страстей, разыгрывающихся среди роскошной природы на глазах у равнодушно внимающих богов,– она-то и спасает в глазах читателей довольно-таки сырую повесть о мисс Олдклиф и Цитерии4.
