Итак, поэтическое дарование Гарди после выхода в свет его первого романа доказательств не требовало, а вот его судьба романиста оставалась под вопросом. Но уже следующий роман «Под деревом зеленым»5, опубликованный годом позже, ясно показал: «путь к овладению методом» Гарди в основном преодолел. Правда, не без потерь. Насколько первая книга отличалась упрямой самобытностью, настолько вторая была «беззубая»: «Под деревом зеленым» – это очаровательная, отточенная идиллия, не более того. Отныне, казалось, прямая дорога Гарди в пейзажисты: зарисовывать коттеджи, яблоневые сады, пожилых крестьянок, их нравы, быт, говор – словом, стремительно исчезающие приметы старины. Только стал бы краевед-любитель или натуралист, не расстающийся с карманной лупой, тем паче ученый-языковед, изучающий диалекты и изменения в языке, разве стали бы они напряженно вслушиваться в крик растерзанной совой пташки, доносящийся из соседнего леса? Как пишет Гарди, птица вскрикнула, и крик ее «будто камнем ухнул в воду, при общем окружающем безмолвии»6. И снова – в который раз! – мы слышим тревожные глухие раскаты где-то далеко-далеко, точно эсминец дал предрассветный залп из бортовых орудий, а потом снова тишина. И тем не менее ранние романы Гарди оставляют общее впечатление даром потраченных усилий. Невозможно отрешиться от мысли, что его талант писателя – это дух строптивый и непредсказуемый: то одна наклонность в нем взыграет, то другая, а ладу между ними нет. Ну что ж, это обычная судьба писателя с задатками и поэта, и прозаика: преданный своему краю сын полей и холмов – и он же терзаемый сомнениями и отчаянием книжник; любитель старины и простых сельчан – и он же трезвый реалист, на глазах у которого эта самая милая его сердцу сельская Англия превращается в мираж.
А тут еще и Природа постаралась, добавила к его и без того противоречивой натуре дополнительный бродильный элемент. Дело в том, что иные писатели рождаются сложившимися художниками, тогда как другим еще многое предстоит в себе открыть. Первые – например, Генри Джеймс или Флобер, прекрасно знают не только как поставить свои разнообразные таланты на службу искусству, но и как ввести творческий процесс в нужное русло: им не надо объяснять, чем чреват каждый новый поворот сюжета, и застать их врасплох практически невозможно. Писатели же, творящие по наитию, как Диккенс или Вальтер Скотт, кажется, против своей цели, благодаря какой-то неведомой силе, отрываются от земли и взмывают ввысь. Почему? Что за волна подхватила их и понесла? Спроси у них – они только пожмут плечами в ответ. Так вот, Гарди принадлежит ко второй группе писателей: в этом и сила его, и слабость. Его собственное выражение – «мгновения прозрения»7 – вот точное определение тех пронзительно прекрасных и сильных сцен, которые случаются в каждой его книге. Подобно землетрясению, они начинаются ни с того ни с сего, с мелкого подрагивания почвы под ногами, когда вдруг, кажется, неожиданно для самого автора, вся картина выламывается из общего действия – и застывает у тебя перед глазами раз и навсегда. Так раз и навсегда движется по дороге, задевая сырые ветки, повозка, в которой лежит мертвая Фанни; так раз и навсегда бродят, спотыкаясь среди клевера, раздувшиеся овцы; так раз и навсегда скачущий бесом с обнаженной шпагой Трой делает круги все у`же и у`же вокруг застывшей недвижно Батшебы, пока наконец не отхватывает у нее локон и не пронзает живую гусеницу у нее на груди8. Сцены эти стоят перед глазами как живые – на них откликаешься всем своим существом, не только зрением. Но вот эпизод закончился, а с ним спа́ла и волна: за «мгновением прозрения» идет долгая полоса безветрия и штиля, когда, кажется, ничто не способно вернуть и поставить на службу делу ту первородную дикую стихию, что прорвалась так неожиданно. Словом, в ранних романах Гарди полно, условно говоря, кочек и ям: читателя то подбрасывает вверх, то бросает вниз, то убаюкивает, как на ровной дороге, но чего-чего, а пустыни в них точно нет9. Есть иное: легкая дымка забытья, некий ореол чего-то небывалого, дрожащее марево невысказанного, а это часто в литературе дорогого стоит. Гарди словно намеренно сохранял какую-то недоговоренность, а может быть, наоборот – им владело безотчетное желание побудить читателя самому додумать, довоображать, договорить, исходя из собственного опыта.
