И надо сказать, по мере того как достигают не то чтобы конца, но свободного парения эти эссе, все яснее, все отчетливее проступают контуры жизни. Именно жизнь, перед лицом приближающейся смерти,– а под словом «жизнь» понимаются твое «Я», твоя душа, каждая малая подробность твоего существования: зимой и летом носишь шелковые чулки, разбавляешь вино водой, подстригаешься после ужина, пьешь непременно из стакана, не носишь очков, у тебя громкий голос, привык ходить со свежесрезанным прутиком, часто прикусываешь язык, сучишь ногами, любишь потирать мочку уха, мясо ешь хорошо прожаренное, чистишь зубы (слава богу, крепкие!) салфеткой, привык спать под балдахином и, странное дело, в детстве любил редиску, потом разлюбил, а теперь, на старости лет, снова ешь с удовольствием,– все эти «пустяки» забирают тебя все сильнее и сильнее. На самом деле, оказывается, что мелочей-то нет, и мало того что существуют факты и они интересны сами по себе, но мы еще можем необъяснимым образом изменить силой воображения существо предмета. Посмотрите, как по-разному организует наша душа игру света и тени, высвечивая мелочи и, наоборот, затушевывая главное; как погружается она в мечты при свете дня; в какое волнение ее приводят не только реальные события – это понятно, но и призраки, и как какой-нибудь пустяк может отвлечь ее в последнюю предсмертную минуту. Как умеет она изворачиваться, ловчить: услышит о смерти друга и пожалеет, а про себя тайно позлорадствует, что горе приключилось не с ней, а с другими. Как бывает: ты веришь и не веришь в душе… Посмотрите, насколько впечатлительна душа – особенно в молодости! Богач, уже будучи взрослым человеком, ворует только потому, что в детстве отец держал его на скудном пайке, не давая денег на карманные расходы. А этот возводит стену не потому, что любит строить, а потому, что строителем был отец. Короче говоря, душа наша – сплошной клубок нервов и переживаний: стоит задеть какую-нибудь струнку, и движение ее мгновенно меняется; но как все это точно происходит и что вообще это такое – душа человеческая,– для нас, трусишек и лентяев, по-прежнему потемки. Хотя на дворе уже 1580 год, мы все еще очень смутно представляем себе эту тонкую и сложную материю, и единственное, что мы можем сказать о своем внутреннем мире: это величайшая загадка, чудо из чудес, чудовище, каких свет не видывал: «…plus je me hante et connois, plus ma difformité m’estonne, moins je m’entens en moy»25. А потому: наблюдайте за душой без устали, ни на минуту не выпускайте ее из поля зрения до тех пор, пока существуют чернила и ручка, писал Монтень,– «sans cesse et sans travail»26.
И все же попробуем оторвать Монтеня от его всепоглощающего занятия и, рискуя навлечь на себя гнев этого великого знатока искусства жизни, зададим ему напоследок еще один вопрос. Итак, мы дочитали до конца эти изумительные описания – то короткие, отрывочные, то многословные, исполненные учености, то логичные, то противоречивые, и нам открылась постепенно жизнь человеческой души: сквозь словесную ткань, столь точно облекающую мысль, что покрова почти не видно, мы почувствовали, как бьется день за днем пульс человеческого «Я». Вот он, счастливчик, говорим мы, познавший на себе, на своем опыте, подводные камни бытия. Вот человек, которому ведомо, кажется, все: и гражданская жизнь, и частная – он попробовал себя и в роли землевладельца, и супруга, и отца. Он принимал в своем доме королей, любил женщин, он знает, что такое уединение: он подолгу засиживался над старинными книгами. Всю жизнь он неустанно изучал самого себя, ставил на себе опыты и в конце концов добился того, чтобы разнородные элементы, составляющие душу, работали слаженно, как часы. Красота сама плыла ему в руки. Он был по-настоящему счастлив: если бы, говорил он, мне выпало жить еще раз, я прожил бы точно так же. И в тот самый миг, когда мы смотрим, широко раскрыв глаза, как купается в лучах жизни эта довольная собой душа, мы задаемся вопросом: но разве смысл жизни состоит в удовольствии? Откуда, собственно, этот всепоглощающий интерес к природе человеческой души? К чему это страстное желание сообщаться с другими? И разве посюсторонняя красота – это всё? И нет никакой другой разгадки таинственного смысла?
Что тут ответишь? Ничего. И только новый вопрос напрашивается: «Que scais-je?»27
