И вдруг пронзительная мысль молнией промелькнула в моей голове: о том, что я вырвал руку, могла сказать только Аида, которая заходила к Лиде раньше меня! Но это неправда!!! Мы все свято верили нашей Аиде, и вдруг такое открытие: Аида соврала!? Но зачем она это сделала? А как же, взрослые никогда не врут? Трудно было поверить в то, что она обманула Лиду; где-то теплилась надежда, что это не так, наверное, это сказала другая девочка, а я все выдумываю. Но тут же вспомнились другие невыясненные сомнения в общении с Аидой.
Это и с летчиком, и с «генералами-патрулями», и с Египтом, который Аида выдала мне за Баку. Я в каком-то журнале нашел картинку с верблюдами, уходящими за горизонт, на фоне громадных треугольников. Аида мне сказала, что это Баку, а угольники – это дома, в которых живут люди. Я как-то показал Лиде эту картинку, Лида сказала, что это Египет. А Египет – это страна где-то на Юге. Но поскольку такие понятия, как «страна» и «Юг» я совершенно не воспринимал, то остался со своими сомнениями ко всему, что находится вокруг меня. Наверное, я чувствовал, что в Аидиных объяснениях что-то не так: чем больше я спрашивал ее, тем сильнее мое сознание погружалось в какую-то смуту. Вот так, размышляя и вспоминая прошедший день, я уснул.
Разбудила меня громкая трель колокольчика, Лида уже ушла, бабушка возилась на кухне, я – за хозяина. Тело все болело от макушки до самых пяток, снова разболелась нога и правый локоть; вспоминаю вчерашний день и свое неудачное падение, но самое неприятное- мое открытие, что Аида наврала тетушке. Вероятно, на меня давила такая сильная вера в то, что Аида – наша вожатая, всеобщая любимица, не может обманывать. И поэтому я даже себе отказывался признаться в своем открытии. Колокольчик трезвонил, бабушка его не слышит – она глухая; надо идти открывать.
Пришли две девочки, зовут меня играть с медвежонком. Они были вчера с нами на Откосе. Попробую с их помощью разобраться в своих переживаниях. Мы обсудили с ними вчерашний день, наш поход и соревнования; я поинтересовался у них: «Не убегал ли я от Аиды, не вырывал ли руку?» На что они мне ответили: «Она тебя за руку даже не держала».
Вот так просто, моя любовь и уважение к Аиде дали трещину. Я изо всех сил убеждал себя, что этого не может быть, мне так не хотелось верить в произошедшее, я не мог избавиться от убеждения в Аидиной непогрешимости и честности, к которым она призывала нас.
В своей последующей жизни, в общении с детьми я часто наблюдал, что дети очень тонко чувствуют фальшь в разговоре с собеседником, а нежелание ответить, или явный уход от затронутой темы воспринимаются ими как страшная обида.
А тогда, разобравшись с этим неприятным инцидентом, я вдруг почувствовал потерю единственной духовной опоры, которую я ощущал во время наших занятий; а некоторые сомнения, которые смущали меня в общении с Аидой, разрешились через несколько месяцев поле моего отъезда из Горького.
Следующую главу моей повести я посвящу дорожным впечатлениям и той жизни, которую я видел снаружи своего вагона. То, что я видел, разъяснило мне не только проблему летчика верхом на самолете, но и произвело некий переворот в моем детском сознании.
А сейчас про патрули. Приехав в Баку, мы с моей сопровождающей вышли на привокзальную площадь. Первое, что я увидел – это несколько групп вооруженных военных с красными повязками. Я спросил у Валентины Григорьевны: «Это генералы?» Моя сопровождающая засмеялась и сказала: «Это патрули, они следят за порядком, чтобы не было воровства и всяких других нарушений». За время моей двухмесячной поездки, общения с разными людьми, я уже знал гораздо больше, чем живя в Горьком, и многие легковесные Аидины ответы на нашу любознательность казались несмешными шутками. А может, так оно и было.
Но жизнь продолжалась, раны и царапины мои потихоньку заживали, приближался срок моего отъезда в Баку. Готовясь к расставанию со всеми, я вдруг остро ощутил, как дорожу тем ребячьим сообществом, которое окружало меня все эти годы.
И, посещая в Баку детский садик и начальные классы, у меня не было такого интересного дружеского общения, какое было здесь, в Горьком. Новые друзья появились только после 5-го, 6-го класса, когда общие помыслы и любопытство к жизни стали объединять нас.
И в более старшем возрасте я часто вспоминал моих детских друзей, посещая Горький, старался увидеться с ними, узнать, как складывается жизнь тех, с кем не удалось встретиться. Многих из них судьба раскидала по всей большой стране. Но это тема другого рассказа.
А я об этой нашей детской дружбе размышлял так: большинство этих мальчиков и девочек были старше меня на год, два, а кто и больше; и в наших играх во дворе, на улице я постоянно чувствовал какую-то поддержку, помощь, даже можно сказать, заботу; не было никаких проявлений агрессии ни ко мне, ни друг к другу.
Может быть, это тяжелое военное время объединяло людей, и мы тоже как-то чувствовали, что в опасности все должны держаться вместе, а может, просто еще были сильны вековые христианские традиции нашего народа.
