Такие наивные триумфы родом из рождественского рассказа одерживает каждый воспитатель, отсюда у некритически мыслящих моралистов иллюзия, что это дело нехитрое. Халтурщик рад-радешенек, честолюбивый приписывает заслугу себе, а деспот сердится, что не всегда так гладко выходит; одни хотят добиться подобных результатов сплошь и рядом, увеличивая силу убеждения, другие – увеличивая силу давления.
Наряду с детьми лишь измаранными встречаются и покалеченные, раненые. Бывают раны колотые, которые не оставляют шрамов и сами затянутся под чистой повязкой; заживления рваных ран приходится ждать дольше, к тому же остаются болезненные рубцы, которых нельзя касаться. Коросты и язвы требуют заботы и терпения. Говорят, со временем все заживает; это относится и к душе.
Сколько мелких ссадин и инфекций в школе и интернате, сколько соблазнов и навязчивых нашептываний, но как мимолетно и невинно их действие! Не стоит опасаться грозных эпидемий, если атмосфера в коллективе здоровая, хватает свежего воздуха и света.
Как мудр, нетороплив и чудесен процесс выздоровления! Сколько кроется в крови, соках, тканях удивительных тайн! Каждая нарушенная функция и затронутый орган стараются восстановить равновесие и справиться со своей задачей. Сколько чудес в росте растения и человека – в сердце, в мозгу, в дыхании! Малейшее волнение или напряжение – и вот уже сильнее бьется сердце, учащается пульс.
Так же силен и стоек дух ребенка. Дети обладают моральной устойчивостью и чуткой совестью. Неправда, что они легко заражаются дурным.
И правильно сделали (хоть, к сожалению, слишком поздно), что включили в школьные программы педологию[41]. Нельзя проникнуться уважением к таинству совершенствования, не понимая гармонии тела.
Халтурно поставленный диагноз валит в кучу детей подвижных, самолюбивых, обладающих критическим умом, «неудобных», но здоровых и чистых вместе с обиженными, надутыми, недоверчивыми, а также запятнанными, искушенными, легкомысленными, послушно следующими дурному примеру. Незрелый, небрежный, поверхностный взгляд смешивает, путает их с редкими порочными детьми, которые отягощены дурными задатками.
(Мы-то, взрослые, не только сумели обезвредить пасынков судьбы, но и ловко пользуемся трудом отверженных.)
Вынужденные жить вместе с ними, здоровые дети страдают вдвойне: их обижают и втягивают в преступления. Ну а мы? Не обвиняем ли легкомысленно всех скопом, не навязываем ли коллективную ответственность? «Вот они какие, вот на что способны». Не худшая ли из несправедливостей?
Плод пьянства, насилия и исступления. Проступки – эхо не внешнего, но внутреннего наказа. Черные минуты, когда ребенок понял, что он не такой, как другие, что надо смириться, он – выродок, его проклянут и затравят. Первые попытки бороться с силой, диктующей ему дурные поступки. Что другим далось даром, легко, что для других повседневный пустяк – погожие дни душевного равновесия, – он получает в награду за жестокий поединок с самим собой. Он ищет помощи, и если доверится – льнет к тебе, просит, требует: «Спаси!» Он поверил тебе тайну, он жаждет исправиться раз и навсегда, сразу, одним махом.
Вместо того чтобы благоразумно сдерживать легкомысленный порыв, не торопить его принять решение исправиться, мы неуклюже поощряем и подталкиваем. Ребенок хочет высвободиться, а мы стараемся поймать в сети; он хочет вырваться, а мы коварно расставляем силки. Дети жаждут – прямодушно и честно, а мы постоянно учим скрывать. Дети дарят нам день – целый, долгий и совершенный, а мы отвергаем его из-за единственного дурного мгновения. Стоит ли это делать?
Ребенок писался в постель ежедневно, теперь – реже, было лучше, теперь опять ухудшение – не беда! Длиннее стали перерывы между приступами у эпилептика, спала температура у чахоточного, он реже кашляет. Это еще не улучшение, но и ухудшения нет; значит лечение помогло, решает врач. Здесь ничего не достигнешь ни хитростью, ни силой.
Отчаявшиеся, бунтующие и презирающие покорную, льстивую добродетель большинства, стоят дети перед воспитателем, сохранив, быть может, единственную и последнюю святыню – нелюбовь к лицемерию. И эту святыню мы хотим низвергнуть и забить камнями!
Мы совершаем преступление, варварски подавляем не сам бунт, а его неприкрытость, легкомысленно раскаляя добела ненависть к коварству и ханжеству.
Дети не отказываются от мести, а лишь откладывают ее, дожидаясь удобного случая. И если они верят в добро – затаят в глубине души тоску по нему. «Зачем вы родили меня? Кто вас просил давать мне эту собачью жизнь?»
Перехожу к раскрытию самых сокровенных тайн, к самому трудному разъяснению.
Для проступков и промахов достаточно терпеливой и дружеской снисходительности; порочным детям необходима любовь. Их гневный бунт справедлив.
Следует сердцем понять их обиду на гладкую добродетель и заключить союз с одним-единственным заклейменным прегрешением. Когда же, как не сейчас, одарить его цветком улыбки?
В исправительных заведениях все еще инквизиция, пытки средневековых наказаний, ожесточенность и мстительность узаконенных гонений.
