Потому же, почему мальчики пошли в Лапигрош. Спустя год ему захотелось вспомнить, как он дежурил в кухне, когда был маленьким мальчиком.
Вы, возможно, скажете, что Исаак и сейчас еще маленький. Да, но год – это большой кусок времени, и полгода настоящей работы – это тоже много. Исаак теперь решает проблемы взрослого человека. Он должен сам следить, чтобы не совершать плохих поступков, чтобы одежда была опрятной и башмаки целыми, должен сам помнить, когда надо лечь, чтобы утром не проспать.
И может, иногда ему бывает грустно, что он один и никто о нем не позаботится и не потребует: «Иди спать, а то завтра не встанешь».
Исаак, может, сам точно не знает, почему пошел на кухню помогать. Пошел, потому что его туда позвал громкий голос – голос тоски, голос любви к дому, в котором он жил так недолго, причем в худший год – год беспорядка, хаоса. Благое чувство привязанности зазвучало в нем не потому, что все было хорошо – бывало хорошо, а бывало и плохо, – но потому, что он был здесь не чужим, он был своим!
На нашем доме нет никакой вывески – и на воротах нет. Наверное, скоро уже можно будет написать: «Дом детей».
Рахеля и Мария покинули наш Дом.
Войцех вынес две железные кровати, девочкам выдали корзинки с «приданым». Дети что-то говорили, старшие выбежали попрощаться.
Прощание… У взрослого человека их за плечами немало. Он прощался с товарищами, которые уезжали далеко и навсегда, прощался с местом, где работал, прощался с коллегами. Столько раз он смотрел на то, что больше не произойдет, не вернется, чего больше не будет. Со столькими мыслями прощался, – мыслями, которые он любил как своих детей. И говорил этим мыслям: «Мысли мои, хорошие, родные, прощайте».
Прощаясь с каждым уходящим ребенком, мы прощаемся с одной такой мыслью – и нам делается грустно.
Еще более грустно, если ребенок уходит от нас без сожаления – равнодушный, может, даже сердитый, – потому что в этом случае мы знаем: он уходит навсегда, чтобы никогда уже не вернуться.
Оставили ли Мария и Рахеля здесь хотя бы одну добрую мысль, которую захотят потом навестить, или же наш Дом был для них только крышей, защищающей от дождя и холода?
Многие дети помнят стоявший в нашем дворе деревянный домик Войцеха – с кривой трубой. Домик – очень маленький и очень старый – прятался под огромной лещиной.
Его нет и уже никогда не будет. Маленький деревянный домик разобрали и вывезли, и никто не знает, где теперь доски, из которых он был сложен.
Войцеха спрашивали:
– Войцех, ты не боишься, что кривая труба обрушится, проломит крышу – и тогда всех вас засыплет?
– Не обрушится, – отвечал Войцех, – она уже давно такая.
А каменщик, который слышал этот разговор, сказал:
– Ее лещина защищает от ветра, потому и стоит.
Лещина следила за тем, чтобы старую трубу ветер не сломал.
Кривая труба смотрела, как растет большой дом, в котором вы теперь живете, – и печалилась, потому что знала: когда новый дом вырастет, ей придется умереть.
Так и случилось. Закончили строительство нового дома и начали разбирать маленький – выдирать железным ломом доски. И каждая доска, прежде чем упасть, стонала и плакала. Потом сорвали с крыши листы жести, потом сломали старую кривую трубу.
Помню, как труба дрогнула, склонила голову и что-то сказала лещине.
Может, прощалась, может, благодарила, что дерево защищало ее от ветра.
Долго лежали во дворе кирпичи от кривой трубы – под дождем, под снегом. Наконец вывезли щебень – и старые кирпичи выбросили…
Когда во дворе будет тихо, расспросите лещину о маленьком домике и кривой трубе. Дерево обрадуется, что вы помните о его умершем друге.
Вскоре придут дети, которые никогда не видели маленького домика Войцеха с кривой трубой.
Помните ли вы, как дома первый раз заговорили о том, чтобы отдать вас в «Помощь сиротам»? Помните, как взрослые писали ходатайство, а потом водили вас в канцелярию, к одному доктору, к другому?
Помните, как говорили, что пока нет мест, но, может, будут позже, как велели прийти через неделю, потом еще через неделю, через два дня… завтра?
Помните, как наконец сказали, что вас записали, уже точно приняли, можно приводить?
Помните, как вас первый раз искупали, как забрали ваши ботинки, и шапку, и пальто тоже, и рубашку – и выдали другие? Помните первый обед, первую ночь в новой постели?
Помните, как рядом с вами не было никого из близких и как было печально и одиноко?
И столько детей смотрели на вас и расспрашивали обо всем, а вам было так грустно… Помните, как кто-то из детей вас ударил, или пихнул, или испугал, или отобрал что-то – и вам пришлось смириться?
Мне один мальчик говорил, что когда он был новеньким, то другой мальчик не давал ему по ночам спать и велел рассказывать сказки. Все время будил, а потом у него голова болела.
