Теперь сорок детей думают о том же, о чем вы думали тогда. И сорок детей слышат: через неделю, через три дня, завтра… Из этих сорока только десять придут сюда, к вам. И им будет так же грустно, как было грустно вам, и они точно так же не будут знать, чтó можно делать, а чего нельзя.
Пускай добрые дети позаботятся о новых товарищах.
Дети любят навещать родных. Но все ли? Может, к родным любят ходить только те дети, которых там покормят и дадут пару грошей на конфеты? Мы знаем, что один мальчик не хотел ходить к дедушке, потому что дедушка не давал ему денег на трамвай.
Но мы также знаем, что есть дети, которые ходят в больницу на Покорной улице навещать своих маленьких братьев и сестер, и там им ничего не дают, – наоборот, они за собственные деньги покупают для младших конфеты и фрукты.
И мы знаем, что один ребенок взял цветочный горшок и отнес бабушке, чтобы показать цветок, за которым ухаживал. И знаем детей, которые стараются быть очень послушными, потому что знают, что если они будут хорошо себя вести, то в наш Дом – через год или через два, – возможно, примут их брата или сестру.
Может, есть такие дети, которые отдают родным деньги, полученные за дежурства, – просто мы об этом не знаем.
Так что есть хорошие дети, которые любят своих родных, ничего от них не ждут, а наоборот – стараются сами что-то им дать и чем-то помочь.
Но есть такие дети, которые не помнят о том, что у нас их обеспечивают всем необходимым, и хотят еще больше.
Если мать хочет отдать нам своих детей, то мы предпочитаем взять старшего. Почему? Вот как мы рассуждаем. Старшему десять лет, через три года он сможет начать зарабатывать[99], и если отдаст пару рублей матери, то ей будет легче. А если мы возьмем маленького, семилетнего, то через три года он будет еще несмышленышем, а через шесть – успеет отвыкнуть от семьи и потому заработанное оставит себе.
Почему мы писали о том, что бабушка Гельберга была больна? Потому что хотим, чтобы наши дети знали о проблемах в семьях своих товарищей и старались им помочь.
Может, нужно маленького братика отдать в приют, а у мамы нет времени его записать, или она болеет. Пускай вместо матери пойдет наш ребенок.
Может, маме нужно одолжить несколько рублей для торговли – пускай наш ребенок постарается раздобыть деньги для мамы в кассе взаимопомощи[100].
Когда-то дети чаще всего просили, чтобы их отпустили на свадьбу сестры или тети или на похороны. Свадьба – это развлечение; пойдя на похороны тети или дяди, никому не поможешь. А нужно, чтобы дети научились заботиться о своих братьях и сестрах.
Мы просим детей писать о родных в газету.
К сожалению, нам больше приходится думать и писать о том, чтó в нашем Доме случается печального. Хорошее не нуждается в изменениях, так что о радостных делах мы думаем только тогда, когда есть время, да и то недолго. Если же случается что-то плохое, то его непременно нужно исправить, а если исправить сложно, приходится долго думать и много об этом писать.
И вы поступаете так же. Если у всех есть шапки, то никто о шапках не говорит, но, когда пропала шапка у Альтшилера, о ней было много разговоров. Никто не говорил:
– Как хорошо, что у тех детей есть шапки.
Зато говорили:
– Как плохо, что у Альтшилера нет шапки.
В комнате отдыха много печей, но только из одной печки подтекало. И все говорили не о хороших печках, а только об этой одной, которая испортилась.
Нам бы хотелось побольше писать в «Еженедельнике» о веселых и хороших новостях, но места не хватает, потому что его занимают новости печальные и плохие.
Все это мы написали для того, чтобы наши читатели не думали, будто у нас ничего хорошего не происходит…
Так чтó же случилось печального? Может, вы очень удивитесь, если я вам скажу, что наша печальная новость – это болезнь Сейвача-большого. У Сейвача слабая грудь, у него больные легкие. Когда у Лёли температура, или у Герцмана чирей на ноге, или кто-то очень сильно кашляет, как Борщ однажды ночью, – это мелочи. У Гольдштейна была сломана нога, и все равно это была мелочь. Болезнь продолжается неделю или даже месяц – и ребенок снова здоров. Болезнь Бротмана опасная, заразная, и лечение стоит двадцать рублей, но Бротман выздоровеет. С Сейвачем – совершенно другая история. Если его здоровье быстро не улучшится, он не сможет быть портным – и целый год пропадет. Если его как следует не вылечить, он может еще сильнее заболеть, когда вырастет.
Сейвач – маленький и глупый и не понимает всего этого, хуже того – не хочет слушаться. Рыбий жир он не пил, потому что невкусно, это же не пиво или водка, не стакан содовой или лимонада, купленный на улице. Если обед ему не нравился, он не ел. Ведь и Плач болеет, но все же меньше чем за год прибавил восемь фунтов, а Сейвач – только фунт.
Весы уже давно говорили: «Сейвач глупо себя ведет».
Но Сейвач думал, что он умнее весов.
Весы начали кричать: «Плохо дело с Сейвачем!»
