Господа биографы в погоне за сенсацией называют меня то любовником мисс Уортон, то ее другом. Это ложь. Мисс Уортон, член просветительского общества, принимала участие в анкетировании рабочих. Она уговорила меня описать историю моих пятнадцатилетних скитаний по Америке, стране миллиардеров и бедняков. Эта брошюрка, в несколько измененной форме изданная этим «обществом по распространению просвещения», не вызвала и сотой доли того отклика, какой ей сегодня приписывают. Смешно на основании последней главы утверждать, будто я уже тогда имел готовый проект школы в той форме, в какой она существует сегодня. Издатели моих «Пятнадцати лет скитаний» даже хотели опустить соответствующую главу как не связанную с остальным повествованием, а если мисс Уортон и настаивала на том, чтобы этого не делать, то исключительно по собственной воле, – сам я не придавал этой главе никакого особого значения.
И еще одно уточнение. Хадсону приписывают какие-то тайные мотивы, по которым он оставил мне наследство. Почему не допустить самую простую возможность, соответствующую к тому же содержанию завещания? Этот одинокий чудак и эгоист сам сказал, что «после смерти ему будет все равно, кому достанутся его миллионы», что «нет на свете никого и ничего, кому или чему он
Ох уж эти журналисты, они сочиняют такие красивые истории… Однако кто виноват в этом, если не сама публика? Бедная публика – ее ждет разочарование. Итак, я не был «чудесным ребенком», богатая американка не влюбилась в голодного рабочего, магнат отписал ему наследство не потому, что его терзали угрызения совести. Вместо истории складной и последовательной получается горсть отдельных происшествий, не связанных друг с другом.
Ну да, человеческая судьба как раз и является горстью на редкость бессвязных происшествий: она лишена путеводной нити и глубокого внутреннего смысла. Именно с этим призвана бороться наша школа.
Кто знаком с американскими газетами, тот не удивится, что они узнали о наследстве раньше меня. Первоклассная сенсация! Через четыре часа после вскрытия завещания уже вышли экстренные выпуски газет с моим портретом, фотографией комнатки, где я жил, фотографией дома, где она находилась, фотографией улицы, где он стоял, фотографией фабрики, где я работал, фотографией столовой, куда заходил пообедать, и даже кружки, из которой пил пиво.
Мне же казалось, что произошла катастрофа: толпы людей осаждали гостиницу, где я спрятался, а вечерняя почта принесла мне сотни писем с проектами и просьбами.
С адвокатом я совещался недолго. Сказал, что прежде всего должен сбежать куда-нибудь подальше, иначе люди расклюют все состояние, а меня самого замучают: мне нужно спокойно обдумать, что предпринять, чтобы наследство не пропало, – идеи благотворительности мне противны, и отдать половину и даже девять десятых незаконно полученного наследства, оставив себе часть, я считаю кражей и преступлением; так что пока пускай все будет так, как было при жизни Хадсона. Я занял у адвоката тысячу долларов и под покровом ночи, словно преступник, покинул Нью-Йорк. Сидя в каюте корабля, я еще точно не знал, куда и зачем плыву.
Я пережил тяжелые дни и ночи. Ведь мысленно я столько раз сурово осуждал богачей за то, что они неправильно живут, притесняют людей, а сколотив чужими трудами состояние, не умеют купить себе ничего, кроме скуки и разочарования, излишеств и болезней, – ни кусочка счастья, ни мгновения полной, радостной жизни хотя бы только для себя одного. И вот пожалуйста, я уже двое суток нахожусь в точно таком же положении. Я выслушал тысячи жалоб, проклятий, презрительных реплик, я трусливо бежал от людей, которые еще недавно были мне братьями, – и теперь плыву к неведомым берегам, полный сомнений, не уверенный в завтрашнем дне.
Мне хотелось, чтобы это путешествие никогда не заканчивалось… Может, разразится буря и потопит беззащитный корабль, а вместе с ним – и мои мучительные вопросы, на которые нет ответов?
