В силу разных причин положительное решение было принято: школу нам открыть разрешили. Во-первых, министру финансов улыбалось заполучить пару сотен миллионов для тощавшего государственного бюджета. Во-вторых, тогдашний министр просвещения желал украсить свое короткое царствование мероприятием, способным привлечь к России внимание цивилизованного мира, – в столице царила тогда атмосфера самозабвенного заигрывания с Европой. В-третьих, подвернулась удачная возможность дешево подарить Варшаве все то, что городу должна была бы дать честная экономика. Свою роль сыграло также желание удалить из Петербурга либерала Умова, которому в утешение предоставили почетное место директора новой школы. Но прежде всего люди, давшие разрешение, руководствовались надеждой, что предприятие мое потерпит фиаско и школу можно будет в любой момент закрыть, дабы использовать в своих целях. Петербург не рисковал ничем, а мы – очень многим. И только стечение обстоятельств, а может, значимость и ценность проекта спасли его от краха.
В отчете школы коротко говорится о том, как встретили нас пресса и общество. Однако я хотел бы добавить кое-что от себя. Мне еще не раз придется это повторять.
Так вот: пресса, все благотворительные организации, духовенство и интеллигенция встретили нас враждебно; мы даже не вызвали особого интереса.
«Столько надежд – и ничего!» – казалось, говорили все вокруг.
Бесценный Сташек, если бы не твоя сила духа, может, я бы и сломался…
С одной стороны, травля со стороны американского правительства, моя неуверенность в том, правильно ли я поступаю, продавая все предприятия Хадсона вместе с их живым товаром – рабочими – капиталистической консорции; препоны, чинимые Петербургом; бесконечная лавина тех, кто пытался выдоить хоть что-нибудь в свое ведерко; тысячи оголодавших профессиональных мошенников.
– Как это так? Полмиллиарда долларов – и ни одного костела? Полмиллиарда долларов – и ничего не дать паралитикам? А сиротам?
– Не дашь ли ты тридцать рублей на швейную машинку… сто рублей талантливому художнику… вдове с шестью детьми? Ты, сам рабочий, неужели не поможешь десяткой другому рабочему? Да как ты, хам, смеешь отказать в тысяче на швейную мастерскую, да ведь сама графиня прибыла с ходатайством, ручку тебе протягивает, на «вы» называет, улыбается, кокетничает?
Когда на ворота нашего дома на Черняковской повесили объявление: «Вход запрещен всем, даже графам», а в газетах написали, что письма и просьбы никем читаться не будут, – возмущение не имело границ.
Помнишь, Сташек, наши переговоры с хозяевами домов и площадей на Черняковской, потом на Праге, на Воле, на Сольце[123] и снова на Праге? Помнишь, как банкир, филантроп и меценат потребовал по пятьдесят рублей за локоть земли, а сапожник Мочный воскликнул:
– Если бы моя земля шла под… (публичный дом), а не под школу, я бы не выдвигал таких грабительских требований!
Бедняга боялся, что банкир перегнет палку и он не получит трехкратную цену за свою развалюху.
Мы не ждали ни слишком деятельного участия общества, ни жертв. Но нам бессовестно ставили палки в колеса.
А какие удивительные сметы представляли нам господа предприниматели и какой шум поднялся, когда мы задействовали также заграничные фирмы!
Я не собираюсь сегодня никого упрекать, а хочу только напомнить, какой гигантский переворот совершила наша школа в первое же десятилетие своего существования.
Нас, веривших в нее, было уже несколько человек. Умов, который сперва довольно холодно принял назначение на новую должность, справедливо считая ее любезной ссылкой в далекую губернию, через несколько месяцев подготовительной работы отказался от положенного ему щедрой министерской рукой оклада в пятьдесят тысяч рублей в год.
– Школу нашу не задушат! – твердил он, стуча своей огромной, почти медвежьей лапой по столу. – Она, словно пожар, в мгновение ока охватит весь мир. Через год сюда со всего света будут съезжаться, чтобы на нее глянуть.
Благородный энтузиаст ошибся на десять лет. Тогда в гости приехал лишь Бауэр, швейцарский министр просвещения. Да и сегодня на свете существует всего одиннадцать школ жизни.
Для властей слишком очевидно, что при наличии школ такого типа капитализм не протянет и одного поколения.
Поэтому бедные дети еще долго будут чахнуть, тупеть и мучиться в тисках полицейских школ, отданные на милость уже не рутине, слепоте, бездумному страху перед миром, но – злой воле.
Они не знали или не хотели знать, что дети могут быть самыми добросовестными, самыми бескорыстными, горячими и деятельными работниками. Искали тысячи способов, чтобы убить их время, чтобы те не изнежились от лени, – и не подозревали, что детей можно занять работой. Одни только фабриканты и владельцы цирков признавали ценность детского труда и жестоко, грабительски эксплуатировали его ради собственной выгоды.
