Лондон, Париж, Берлин – везде одно и то же: полтора десятка величественных общественных зданий, которыми привычно пользуются лишь привилегированные, потому что у остальных нет на это времени; полтора десятка улиц с красивыми дворцами, в которых задыхаются и увядают богатеи – избалованные, больные от скаредности и жажды новых утех, пресыщенные тем, что имеют; и сотни улочек и переулков, населенные рабами желудка, – своего и своих детей.
Покупаю хлеб и сыр – и спрашиваю изумленно:
– Так вы на протяжении сорока лет ничего другого не делаете, только сидите в темной лавчонке и берете медяки за сыр, масло, хлеб?
– Да, с детства. Когда мой отец…
– Да-да, знаю… Ну а мысль какая-нибудь – светлая, белокрылая, устремленная к солнцу… прямо к солнцу?
Он пожимает плечами. Не понимает.
– А деревня, лес, васильки в поле?
– Вы о летнем отдыхе? – слабо улыбается он. – Вы-то человек обеспеченный, а я едва концы с концами…
– Да-да, понимаю…
Так я добрался до Варшавы.
И с ужасом убедился, что газеты не на шутку заинтересовались моей особой, нетерпеливо ожидают моего приезда, что охота за миллионами Хадсона будет здесь не менее жестокой, чем там, в Америке.
Последние доллары таяли, писать и просить еще я не хотел, да и опасался, потому что квартальный полицейский все активнее требовал военный билет, за которым я якобы обратился по месту рождения; в любой момент меня могли обнаружить и бросить в водоворот событий. А у меня еще не было никакого точного плана, я лишь все более отчетливо ощущал, что должен все состояние целиком потратить на единственный проект, что полмиллиарда – очень маленькая сумма, которой может хватить только на одну какую-нибудь серьезную попытку, но не на то, чтобы перекроить, кардинально изменить современное – глупое и несправедливое – общественное устройство. Я чувствовал, что все человечество живет в бесконечных, немыслимых мучениях по причине какого-то недоразумения, которое где-то кроется, только непонятно, где именно…
Милый Стах[122], сам подтверди, если можешь, насколько удивительная случайность свела нас. Твоя короткая статья «Труд как фактор воспитания» была столь же незначительным событием, как моя коряво написанная брошюра, изданная одним из сотен просветительских обществ. Помнишь, Стах, первый наш разговор?
Я обратился к редактору с вопросом: кто автор статьи, подписанной буквами «С. Б.»? Он с улыбкой спросил, зачем мне эта информация. Я ответил, что для меня это очень важно, что я хочу знать, кто этот человек. Он указал рукой на тебя. Мы оба смешались. Ты встал и хотел что-то сказать; мгновение мы глядели друг другу в глаза, и именно в этот короткий миг родилась великая идея.
Нет мира сверхъестественного, однако существует мир явлений сверхчувственных: это был великий миг встречи двух душ, которые давно искали друг друга, чтобы начать великое дело.
За всю дорогу мы не обменялись ни словом; лишь когда я входил в подворотню, ты засомневался и приостановился.
Неделями я сочинял клятву верности, которую возьму с того, к кому обращусь за советом: что он не выдаст тайну моего пребывания. И вдруг без всякого предисловия или оговорок я открыл тебе, кто я. И мне показалось, что ты уже знал об этом: ты почти не удивился. Это были чудеснейшие часы моей жизни. Нам было тесно в квартире, мы снова вышли на улицу. Я не видел ни людей, ни домов, ни экипажей, не заметил, что мы уже за городом, что зашло солнце, что наступает ночь.
– Труд мы превратим в священную мистерию, в роскошный пир, снабдим крыльями радости, оденем в царские одежды. Вывесим на светлом небосклоне жизни радугу проникнутого гордой мыслью труда. Труд человечество станет пить, подобно чистому, оздоровляющему напитку, – из хрустального бокала. Труд солнечный, осознающий свою цель, мощный, вытесанный из гранита. И рыцарский турнир духа за первенство. Смерть сегодняшнему труду – рабскому, подневольному, фальшивому, продажному!
Мы построим школу, где ученики не будут изучать мертвые буквы, глядя в мертвые страницы, где они станут учиться тому, как живут люди, почему они так живут, как можно жить иначе, что нужно уметь и делать, чтобы существовать всей полнотой свободного духа.
