– Почему у мальчиков и девочек разные спальни? Почему в семье они могут спать в одной комнате? Почему у каждого воспитанника отдельная кровать? Почему у каждого свое полотенце и своя зубная щетка? Почему в школе так следят за чистотой? Почему работу в школе жизни предваряет пребывание в деревне? Почему многие дела мы, взрослые, решаем вместе с детьми? Почему дежурных по комнатам интерната нужно выбирать голосованием? Является ли голосование идеальным способом разрешить вопрос?
Если бы люди достаточно хорошо друг друга знали, если бы они были разумными и честными, голосование не понадобилось бы. Есть вакантная должность: кто способен ее занять, вызывается сам. Если вызовутся двое или больше, они сами между собой договорятся и менее достойные уступят более достойному. Однако люди пока еще не столь совершенны. То есть они пока не очень хороши? Безусловно. Но станут лучше? Мы над этим работам.
Вопросы, которые подсказывает нам жизнь, имеют первоочередное значение, и решение их – первый этап в процессе социализации.
Вот приезжает в деревню девочка, и то, что она тоскует по братьям и сестрам, заставляет нас задуматься о некоторых проблемах, связанных с сутью семейной жизни.
– Совершенен ли институт семьи? Смотрите – нищета вследствие смерти отца заставила ребенка оказаться за пределами семьи. Является ли нищета нормальным явлением? Знаем ли мы семьи, где с детьми плохо обращаются вследствие нищеты, болезней, низкого нравственного уровня родителей, их невежества? Не является ли семьей наш лагерь в деревне, где среди десятков ровесников можно выбрать братьев и сестер по духу – вместо случайных, навязанных рождением?
Святость кровных связей – фикция. Здесь мощное братство душ заменяет хилое братство крови, случайных семейных уз.
Воспитателю не приходится десятки раз возвращаться к одним и тем же истинам, из года в год, как автомат, повторять одно и то же, коснеть. У нас нет ни авторитетов, ни догм.
Для ученика прежней школы учитель был образцом (до поры до времени), а школа – идеалом. Пришло ли кому-нибудь в голову рассказать детям, почему перемена после первого урока продолжается пять минут, после второго – десять, что это соответствует сегодняшним – не вполне пока подтвержденным наукой – представлениям о ритмах работы человеческого ума и сегодняшнему несовершенному разделению суток на двадцать четыре равные части (некоторые предлагают делить сутки на десять часов).
Объяснил ли кто-нибудь детям, почему парты стоят таким образом, чтобы свет падал слева, почему в классе парты именно такого типа, а не такие, как были раньше, как их совершенствуют и как будут совершенствовать в дальнейшем?
Во время одного из уроков был затронут вопрос совершеннолетия. Почему согласно законам иудаизма тринадцатилетний мальчик считается зрелым мужчиной и отвечает за свои поступки перед Богом, а согласно государственному закону нашего времени человек достигает совершеннолетия лишь в двадцать один год? Почему в двадцать один, а не в двадцать или двадцать четыре?.. А мы в своей школе прежде всего преодолеваем убеждение, будто возраст дает какие-то преимущества: старший должен понимать, что в некоторых случаях необходимо пойти младшему навстречу.
Каждому новому ученику назначают инструктора – опекуна, который знакомит новенького с жизнью лагеря. Четкая дисциплина обязательна в течение первых нескольких дней, потом за ней следят уже не так жестко: нужно лишь соблюдать часы отдыха и обеда; следующий этап – полная свобода.
Каждый вечер ученик обязан отчитаться о том, чем занимался в течение дня. Поэтому все должны уметь определять время и иметь часы. У каждого есть тетрадка, куда ученик записывает или диктует:
Остальные часы прошли как-то незаметно. Мне грустно.
Положения кодекса подразделяются на жесткие требования – например, не лгать – и условные – например, отчитываться о своих занятиях, ходить на утренние занятия, раз в неделю посещать врача и меня. Кодекс еще находится в стадии доработки, и пускай этот процесс никогда не прекращается.
«Мне не по себе». «Мне грустно». «Я как-то странно себя чувствую». Эти фразы часто повторяются. Быть может, это печаль пробуждающейся осознанной жизни? Стремление к труду, который позволяет забыть о себе и находить удовлетворение в борьбе за счастье других? Разве это не бесценное, не подлинное стремление к абсолютному совершенству будущего?
«Мне грустно» – если бы они могли остаться здесь на долгие годы – вдали от людей, вдали от жизни, – это чувство переродилось бы в бесплодные мечты или застыло в эгоистическом созерцании, но мы утопим его в водовороте осознанного труда, заглушим боевым грохотом борьбы за гуманные, благородные формы существования.
